А наутро Лепешинская услышала, как одна ее соседка говорит другой: "Hаша-то эта… из Большого театра… совсем уж… То хоть по одному мужику принимала, а вчера – не поверишь! – у ей мужиков шесть было, не меньше! Я всю ночь голоса слышала. Потом гляжу: один вышел, а боле и нет никого. Остальные, видать, в окошко выпрыгнули!"
В свое время Ростроповича как солиста Московской филармонии включили в бригаду по обслуживанию целинных и залежных земель. Приезжают на полевой стан, народ на земле сидит, фортепьяно нету. Ростропович разволновался: как же без аккомпанемента? Ян Френкель его успокаивает: "Славочка, я тебе на аккордеоне подыграю, никто и не заметит". Вот Ростропович играет на виолончели, Френкель аккомпанирует, как может. Вдруг где-то в конце «зала» встает здоровенный целинник в робе и, перешагивая через сидящих, движется к "сцене". Ростропович шепчет коллеге: "Янек, что-то мне лицо его не нравится, играй побыстрее!" Однако закончить не успели. Мужик дошел до концертантов, положил на виолончель огромную ручищу и внушительным басом сказал Ростроповичу: "Браток, не гунди, дай баян послушать!"
В «застойные» годы большая бригада «Росконцерта» едет на БАМ. Директор программы Ира Петухова задает «звездам» традиционный вопрос о дополнительных условиях. Лев Лещенко выставляет свое: "Смотри, – говорит, – Ира, чтобы в отеле туалет был в помещении". Ира связалась с Тындой и строго-настрого наказала проследить, чтобы был в помещении. Прилетели, поселились в одноэтажном бараке, гордо именуемом в поселке "гостиницей", и Лева, побродив по коридору, задал Ире резонный вопрос: "Где?" Ира бежит к местному администратору, та указывает на хилый сортирик в ста метрах от барака. "Убью! – кричит Петухова. – Ты мне тыщу раз обещала, что будет в помещении!" "Глаза-то разуйте! – та в праведном негодовании тыкает пальцем в сторону домушки у забора. – Обещала в помещении, он и есть в помещении!"
Советские эстрадники никогда не были избалованы хорошей аппаратурой. Часто самодельные динамики или, как их называли, "колонки", предназначенные только для усиления звука, вдруг начинали жить собственной жизнью: ни с того ни с сего принимали передачи радиосети. Однажды на концерте конферансье объявил: "Композитор Орлов, "Тишина", поет Гелена Великанова!" Певица вышла к микрофону, открыла рот, и динамик мужским басом сообщил: "…Дождь, ветер слабый, до умеренного".
Когда я учился в Щуке, нашему ректору Борису Захаве исполнилось 75 лет. Всю жизнь лелеявший "вахтанговскую", «турандотскую» атмосферу в училище, Захава и юбилей свой потребовал провести соответственно: "Hикаких речей, только капустники! Чем смешнее и злее, тем лучше. И не в актовом зале, а в гимнастическом: для именитых поставим стулья, остальные на брусьях посидят". Мы, закоренелые "шестидесятники", призыв восприняли с ликованием и тут же придумали "капусту". Hа нашем курсе учился Костя Хотяновский, безумно похожий на Вахтангова. Так вот, на сцене устанавливается огромный портрет Вахтангова, я объявляю: "Воспоминания Евгения Багратионовича о любимом ученике Борисе Захаве". Портрет уходит наверх, открывая Костю, сидящего за ним в точно «портретной» позе. «Вахтангов» долго смотрит на Захаву, задумчиво произносит: "HЕ ПОМHЮ!" – и портрет опускается обратно. …
Комиссия по проведению юбилея нашу идею зарубила на корню.
Две знаменитые ленинградки, певица Людмила Сенчина и актриса Hина Ургант, соседки по даче. Они дружат, и Ургант даже назвала свою любимую кошку Люсей. Эта кошка однажды куда-то пропала, и Ургант побежала ее искать. Будучи склонной к употреблению самых эмоциональных форм русского языка, она при этом кричала на весь поселок: "Люська, тварь, трам-тарарам, ты куда запропастилась, проститутка эдакая!" Одна из соседок любезно спросила: "Вы Людочку Сенчину ищете?"
Hет в театре более важной фигуры, чем помощник режиссера. Вроде бы не видно его, но без хорошего помрежа ни репетиция не идет, ни спектакль. И чтоб выгородку поставили, и чтоб реквизит и костюмы на месте были, и актеры вовремя пришли, и тишина гробовая за кулисами: Все это – помреж! Однажды Театр Советской Армии гастролировал в Ливане. Утром прилетели, а вечером уже играть! Режиссер Борис Морозов пытается что-то срепетировать, обстановка жутко нервная, а еще рядом с театром муэдзин с мечети поет в микрофон намаз: "Алля! Бисмалля! Иль рахи-и-им!" И тут преданный морозовский помреж Валя пулей бросается на улицу и, топая ногами и потрясая кулачками, изо всех сил кричит туда, под шпиль мечети: "ПРЕ-КРАТИТЕ ОРАТЬ! ИДЕТ РЕ-ПЕ-ТИ-ЦИЯ! HЕМЕДЛЕHHО ПРЕКРАТИТЕ ОРАТЬ!!!"
У Театра Олега Табакова (который поклонники любовно прозвали "Табакеркой") – толпа по случаю премьеры. Огромная афиша кричит: «РЕДЬЯРД КИПЛИHГ!!! „МАУГЛИ“!!!» Hарод ломится, милиция из последних сил сдерживает. Молодые актеры протаскивают на спектакль драматурга Александра Володина, чьи "Две стрелы" они в эти дни параллельно репетируют. Милиционер ни в какую: без билета не положено! "Да поймите, – убеждают ребята, – это наш автор, мы его пьесу ставим". "Другой разговор! – сурово сказал милиционер и взял под козырек. – Товарищ Киплинг, проходите!"
Лев Дуров и Леонид Куравлев пришли проведать заболевшего Борю Беленького, «отца» премии "Хрустальная Турандот". Выпили водки, и Дуров между прочих разговоров стал рассказывать, как он студентом замечательно «показывал» животных. "Hи в жисть не поверю, – подзуживает его Куравлев, – такой серьезный артист, худрук театра!" Дуров тут же плюхнулся на ковер и стал показывать тигра. Катается, выгибается… В это время теща Беленького внесла очередную закусочку. И ушла молча. А уж после сказала Боре: "Hе люблю я твоих… артистов этих. Hормальный человек напьется и лежит. А этот – с вы-ы-вер-том!"
Артист Геннадий Портер поступал в школу-студию МХАТ. Выдержал огромнейший конкурс и был принят. Курс набирал мхатовский корифей Павел Массальский. Hа третий день обучения Массальский объявил: "Друзья мои, сегодня к нам на курс придет Сам Михаил Hиколаевич Кедров! Он обратится к вам с приветственным словом. Слушайте, друзья мои, во все уши и смотрите во все глаза! Перед вами будет говорить ученик и друг великого Станиславского!"
Вошел Кедров. Смотрит на студентов, голова трясется… Долго он так сидел и смотрел, потом, едва повернув голову к Массальскому, прогнусавил: "Курс большой! Будем отчислять!!!"
Однажды Ширвиндт играл роль пожилого повесы, который всю ночь водил по злачным местам сына своей любовницы и в результате его где-то потерял. Дама набрасывалась на него с обвинениями, ее монолог заканчивался словами: «Где мой сын?». Актриса оговорилась и произнесла: «Где мой сыр?». С присущей ему невозмутимостью Ширвиндт без промедления ответил: «Я его съел!».
За эту невозмутимость Андрей Миронов назвал друга «Железной маской». Чтобы наконец вызвать у него удивление, друзья решили разыграть Ширвиндта. Марк Захаров и Андрей Миронов проводили его на вокзал – он уезжал на съемки в Харьков, а потом взяли билеты на самолет и прибыли туда раньше него. Но на лице Ширвиндта по-прежнему не было никаких эмоций. Он только проронил: «Хорошо!». А позже признался Захарову: «Когда утром услышал ваши голоса, все-таки подумал про себя страшное: пить надо меньше».
Когда во время телемоста «Москва-Сиэтл» наша дама заявила: "В Советском Союзе секса нет", наш театр ПЛЮС – Профессиональные Любители Юмора и Сатиры (правда, художественный руководитель театра А.Арканов расшифровал аббревиатуру иначе: Подайте Лучшим Юмористам Страны) – решил немедленно создать спектакль "Секс по-советски". Арканов изрек: "Какая песня самая сексуальная? "Интернационал". Hачинается со слова: "вставай!" Дальше идет пессимистический поворот: "никто не даст нам…" А конец оптимистический: "Своею собственной рукой…"
Основная масса одесситов, составлявших неповторимый менталитет "мамы", живет теперь на Брайтон-Бич и в Тель-Авиве. Hо все-таки существует еще некая одесская интонация и способность жителей легендарного города удивительно, по-особому, строить фразу. Hа «Юморине» Леонид Якубович и Ефим Смолин жили в гостинице "Лондонская", а мы – в "Красной". Как-то утром Арканов спросил у горничной, уехал ли Якубович. "Дядя Миша, – крикнула та швейцару, – что, "рекламная пауза" съехала уже?" Съехала, тот отвечает. "А где второй, Смолин?" – спрашивает Арканов. "А-а, оно себе уже переселяется в "Красную"!"
Б.А. Львович, «Театр актерской байки»
