Чужой фанатизм.
Чужую ненависть.
Чужой культ смерти.
Чужих радикалов.
Чужих политиков.
Чужие преступления.
А когда нечто похожее возникает у нас — вдруг появляются объяснения.
Наш радикал «ничего не решает».
Наш политик «просто говорит».
Наша ненависть — это реакция.
Наше насилие — вынужденная мера.
Наша жестокость — следствие того, что они сделали первыми.
Под одним из моих постов мне написали:
«Наши матери не посылают своих детей убивать, а их матери благословляют шахидов на смерть».
Я спросила:
«А еврейских матерей, которые оправдывают насилие своих сыновей, вы знаете?»
Мне ответили:
«Я не знаю таких еврейских матерей».
И вот в этой короткой фразе — огромная проблема.
Палестинских матерей, которых человек, скорее всего, никогда лично не видел, он почему-то «знает» настолько хорошо, чтобы судить по ним о целом обществе.
А собственных радикалов — не знает.
Как будто не было семьи Давабше, сожжённой в Думе.
Как будто не был похищен и заживо сожжён Мухаммад Абу-Хдейр.
Как будто не существовал Барух Гольдштейн, расстрелявший мусульман во время молитвы в Хевроне.
Как будто сегодня не существует поселенческого насилия — нападений на палестинские деревни, поджогов домов и автомобилей, уничтожения оливковых рощ, избиений и изгнания людей с земли.
Но когда это происходит, мы почему-то не говорим:
«Все израильтяне такие».
И правильно делаем.
Мы умеем отличить преступника от народа.
Так почему же отказываем в этом различии палестинцам?
Те, кто 7 октября убивал, похищал, насиловал и издевался над людьми — преступники и должны отвечать.
Но человек, который этого не совершал, не становится преступником только потому, что родился в Газе.
И тот же самый механизм проявляется не только в отношении насилия.
Мне пишут:
«Арафат определял направление палестинцев. Ничего не изменилось».
Но Арафата нет уже больше двадцати лет.
При этом сегодня Итамар Бен-Гвир занимает пост министра национальной безопасности. А Биньямин Нетаньяху возглавляет правительство и 22 августа снова заявил, что пока он премьер-министр, палестинского государства в Газе или на Западном берегу не будет.
И тут возникает всё та же удивительная логика.
Арафат — доказательство того, чего хотят палестинцы.
Бен-Гвир — «ничего не решает».
Нетаньяху — «это просто политика».
При этом Махмуд Аббас много лет публично признаёт Израиль и говорит о двух государствах, которые должны жить рядом в мире и безопасности. Можно ему не доверять, считать его слабым, критиковать его сколько угодно — но нельзя делать вид, будто такой позиции вообще не существует.
Получается странное правило:
Их радикал говорит за весь народ.
Наш радикал не говорит даже за себя.
И ещё один пример.
Когда палестинский смертник считает смерть за идею почётной, мы совершенно справедливо называем это опасным культом мученичества.
Но когда смерть за землю, за нацию, за месть или за «окончательную победу» романтизируется у нас, мы гораздо реже задаём себе тот же вопрос:
а разве механизм настолько другой?
Мы невероятно хорошо умеем исследовать чужую идеологию.
Но почти всегда объясняем собственную.
И даже когда израильские бомбы, рейды или наземные операции приводят к гибели мирных палестинцев, мы ведь не говорим:
«Все израильтяне убийцы».
Мы отделяем решения правительства, действия армии, конкретных военных и радикалов — от миллионов граждан Израиля.
И снова правильно делаем.
Но почему тогда палестинцу в таком различении отказываем?
Вот в чём проблема.
Чужой радикализм мы превращаем в сущность целого народа.
Свой — в исключение, реакцию, сложные обстоятельства или вынужденную необходимость.
Я вовсе не предлагаю закрыть глаза на ХАМАС, палестинский терроризм, религиозный фанатизм или ненависть к Израилю.
Их надо видеть.
И называть своими именами.
Но если мы действительно хотим понять, почему этот конфликт воспроизводит себя поколение за поколением, нам придётся однажды перестать смотреть только через забор.
И посмотреть в зеркало.
Потому что пока мы ищем чудовищ исключительно на другой стороне, мы рискуем не заметить, как чудовище постепенно выращивается у нас дома.
**Соринку в чужом глазу разглядеть очень легко.
Гораздо труднее заметить бревно в своём.**
Тамара Гринберг
