Если бы у старой, уходящей московской интеллигенции был свой эталонный голос, это был бы его баритон — густой, мягкий, обволакивающий, как дорогой кашемировый шарф.
В памяти миллионов Ростислав Янович Плятт остался святым человеком: пастором Шлагом, бредущим на лыжах через заснеженные швейцарские Альпы под музыку Таривердиева, или чудаковатым холостяком из довоенного «Подкидыша». На сцене театра Моссовета он носил фраки и академические мантии с такой естественностью, будто в них и родился. Но те, кто знал его лично, помнили главного Плятта — человека с безупречными манерами лорда и повадками неисправимого, искрящегося мальчишки.
Сам он на закате дней с мягкой иронией замечал:
«Популярность — вещь обманчивая. Сегодня тебя носят на руках, а завтра ты ищешь свои очки по всей квартире и не можешь вспомнить, куда положил слуховой аппарат. Главное — не относиться к себе слишком серьезно».
Рыцарь без страха и упрека
В театральном мире, где интриги и тщеславие часто становятся воздухом, Плятт умудрялся оставаться кристально чистым. Он был настоящим рыцарем сцены. В театр Ростислав Янович всегда приезжал задолго до начала спектакля. Он никогда не позволял себе явиться на репетицию, не зная текста, или высказать претензию костюмеру.
Для него не существовало деления людей на ранги. С одинаковым, искренним почтением он раскланивался и с министром, и с тетей Пашей, моющей полы в фойе. Его обожали все. Одно его появление в кулисах меняло атмосферу: Плятт улыбался, отпускал легкий, изящный комплимент гримерше, и предпремьерный мандраж у всех присутствующих бесследно исчезал.
О своей профессии он говорил с благоговением:
«Театр — это не работа и даже не служба. Это добровольное сумасшествие, в которое ты вовлекаешь еще несколько сотен человек в зрительном зале. И если они тебе поверили, значит, день прожит не зря».
Проказник в академической мантии
Но упаси вас бог было расслабиться, если Ростислав Янович оказывался с вами на сцене. Пляттовские розыгрыши вошли в историю. Его изощренная фантазия не знала границ, а юмор никогда не был злым — скорее, это была чистая, беспримесная радость игры.
Представьте: идет серьезный, драматический спектакль. Партнер Плятта произносит длинный монолог, полный пафоса и трагизма. Плятт слушает его, стоя спиной к зрительному залу и лицом к актеру. Лицо Ростислава Яновича выражает глубочайшую скорбь. И вдруг, незаметно для публики, он медленно достает из кармана пиджака обычную детскую соску-пустышку, вставляет её в рот и продолжает слушать коллегу с тем же трагическим и умным выражением глаз. Несчастный партнер, едва не задохнувшись от подступившего хохота, судорожно пытается договорить реплику, пока Плятт за кулисами тихо и победоносно подхихикивает в кулак.
Когда его упрекали в излишнем хулиганстве, он лишь разводил руками:
«Актер, который разучился дурачиться, превращается в памятник самому себе. А памятникам место на кладбище, а не на подмостках».
Щедрость как дыхание
Он искренне стеснялся своего благополучия. Получая огромные по советским меркам гонорары и звания, Плятт чувствовал себя неловко перед теми, кому повезло меньше. Его карманы всегда были полны денег, которые он раздавал в долг направо и налево, никогда не записывая имена должников и не ожидая возврата.
Друзьям, пытавшимся воззвать к его благоразумию, он твердил:
«Деньги имеют ценность только тогда, когда они шуршат в чужих карманах, принося кому-то радость. Накопительство убивает в человеке легкость».
Когда ему, народному артисту СССР, выделили просторную квартиру в элитном доме, он не стал заносчиво закрываться за железной дверью. В первый же вечер Плятт обошел всех соседей по подъезду. Он стучался в двери, мило улыбался и смущенно говорил: «Здравствуйте, я ваш новый сосед. Вы уж простите, пожалуйста, если я буду доставлять вам какие-то неудобства…»
Одинокий романтик
В его жизни было много смеха, но была и своя, глубокая тишина. Плятт умел преданно любить и дружить. Его многолетняя связь с Фаиной Раневской — это отдельный роман в диалогах. Они были родственными душами, соткаными из одной эпохи. Раневская, боявшаяся и презиравшая многих, Плятта боготворила. Она ласково звала его «Пляттюшко» и позволяла ему то, чего не прощала никому — иронизировать над собой.
Как-то в пылу спора о современном искусстве Плятт грустно заметил Фаине Георгиевне:
«Знаешь, Фафа, мы с тобой как два старых динозавра. Мир вокруг меняется, становится быстрее и циничнее, а мы все еще ищем в людях душу».
Ростислав Плятт прожил красивую, долгую и удивительно гармоничную жизнь. Он ушел, оставив после себя ощущение тепла и легкой грусти, словно после хорошего старого кино. Он доказал, что истинная интеллигентность — это не чопорность и высокомерие, а способность оставаться добрым, чутким и капельку влюбленным в жизнь ребенком до самого последнего вздоха.
«Знаешь, Фафа, мы с тобой как два старых динозавра. Мир вокруг меняется, становится быстрее и циничнее, а мы все еще ищем в людях душу».
Ольга Алекперова
