Автор назвал жителей Газы «нечистью» и предложил мне переехать туда.
«И мы посмотрим, что они с вами сделают».
По его мнению, этого достаточно, чтобы понять, кто эти люди и чего от них следует ожидать.
Я задумалась.
Как получается, что миллионы людей начинают восприниматься не как люди, а как безликая и опасная масса?
Матери. Отцы. Дети. Врачи. Учителя. Журналисты. Старики.
Как миллионы разных судеб превращаются в одно слово?
«Нечисть».
Мне кажется, это происходит не сразу.
Сначала приходит страх.
Потом появляется образ врага.
Потом мы начинаем объяснять себе, почему другая сторона не заслуживает сочувствия.
А потом происходит нечто очень опасное.
Мы перестаём видеть человека.
Остаётся только ярлык.
«Нечисть».
«Животные».
«Нелюди».
При этом в Газе работали и работают врачи, журналисты и сотрудники гуманитарных организаций из разных стран мира.
Некоторые из них живут там месяцами и даже годами.
Они знают этих людей лично.
Видят их жизнь не через лозунги, сводки и страшилки из социальных сетей, а своими глазами.
Лечат детей.
Разговаривают с семьями.
Работают рядом с обычными людьми.
Поэтому, возвращаясь домой, многие из них рассказывают миру не о «нечисти», а об обычных людях.
Людях, которые пытаются выжить.
Которые теряют близких.
Боятся.
Любят.
Надеются.
Страдают.
Они пишут статьи.
Дают интервью.
Выступают на телевидении.
Их приглашают на конференции и в прямые эфиры.
Они рассказывают о том, что видели своими глазами.
Именно поэтому всё больше людей в мире узнают не только о войне, но и о жизни обычных жителей Газы.
Возможно, поэтому многим за пределами Израиля всё труднее понять, как миллионы мужчин, женщин и детей могут быть сведены к одному оскорбительному слову.
История знает этот путь слишком хорошо.
Он всегда начинается одинаково.
Слова могут меняться.
Но механизм остаётся тем же.
Потому что человеку трудно причинить боль человеку.
Гораздо легче причинить боль тому, кого ты перестал считать человеком.
Именно поэтому дегуманизация опасна не только для тех, против кого она направлена.
Она меняет и тех, кто начинает говорить её языком.
Меня пугает момент, когда мы начинаем видеть в одних людях людей, а в других — уже нет.
Когда одна боль кажется важной, а другая не заслуживает даже сочувствия.
Когда право называться человеком становится выборочным.
Мне кажется, именно с этого и начинается дегуманизация.
И самое опасное в ней то, что она никогда не остаётся у своей первой жертвы.
Она всегда возвращается.
К обществу, которое её приняло.
К людям, которые её оправдывали.
К детям, которые её унаследовали.
Потому что всё, что мы разрешаем по отношению к другим людям, рано или поздно начинает менять и нас самих.
Поэтому дегуманизация опасна для всех, кого она касается — и для тех, против кого она направлена, и для тех, от кого она исходит.
Тамара Гринберг
