Его ошибочно приняли за вора и бросили в самую страшную тюрьму страны.

— Слышь, очкарик, — один из них ткнул пальцем в коробку, — угости пирогом, а?
— Это заказ, — тихо ответил Слава, чувствуя, как запотевают стекла очков от жара пепперони. — Извините.
Куртки переглянулись. Лифт дернулся и замер на седьмом этаже.
— Ну и дуй отсюда, интеллигенция.
Слава выскочил, едва не споткнувшись о порванный линолеум. Сердце — его больное, дважды оперированное сердце — колотилось где-то в горле. Квартира 72. Звонок с мелодией «Подмосковных вечеров».
Дверь открыл мужчина в дорогом спортивном костюме «Адидас». Слава запомнил его руки — тяжелые, с золотой печаткой на мизинце и синей наколкой между большим и указательным пальцем: паук в паутине.
— Пицца? — удивился мужчина. — Я не заказывал.
— Здесь записан адрес: Котельническая набережная, дом 1/15, квартира 72, — Слава привычно сверился с мятым бланком, на котором расплывались чернила. — Заказ от Семенова А. В.
— Семенов в семьдесят третьей живет, дубина! — дверь захлопнулась с такой силой, что с косяка посыпалась штукатурка.
Слава обернулся. Квартира 73 была слева. Но бумажка в руках упрямо показывала цифру 72.
Через двадцать минут, когда он, красный от стыда, передавал заказ соседу, его уже ждали. Те самые кожаные куртки. И малиновый пиджак.
— Ты чего по квартирам шаришься? — спросил Пиджак, зажимая Славе рот так, что дужка очков больно впилась в переносицу. — Высматриваешь, что плохо лежит? А ну, где у тебя подельник?
Какой подельник? Какое ограбление?
Объяснять было бесполезно. Через час он уже сидел в душном «уазике», прикованный наручниками к железной скобе. Термокороб с остывшей пиццей остался стоять у мусоропровода, и бомж Михалыч с первого этажа потом говорил участковому, что кормил ею весь двор целую неделю.
Так девятнадцатилетний студент-историк Вячеслав Горелик попал в СИЗО №2, известный в народе как «Бутырка».
Глава 2. Аборигены бетонных джунглей
Камера встретила его запахом. Густым, многослойным, в котором махорка мешалась с хлоркой, потные тела — с кислыми щами, а сырость стен — с особым, ни с чем не сравнимым запахом человеческого отчаяния.
— Гляньте, кто к нам пожаловал, — протянул молодой парень с выбритой на висках щетиной. — Гарри Поттер, мать его.
Двадцать четыре пары глаз уставились на Славу. Он стоял у железной двери, прижимая к груди полиэтиленовый пакет с передачей — мать успела сунуть еще у окошка: домашние котлеты, яблоки и томик Цветаевой (его любимый, зачитанный до дыр).
— Чего принес? — дюжий детина в майке-алкоголичке бесцеремонно выдернул пакет из рук. — Сигареты есть? Чай?
— Там… там книги и еда, — пролепетал Слава. — Мама передала.
Детина заглянул внутрь и расхохотался.
— Котлетки! Яблочки! Стишки! Слышь, пацаны, к нам стукача подселили. Готового, тепленького.
Пакет мгновенно перекочевал вглубь камеры, под нары. Слава остался стоять с пустыми руками.
— Я не стукач, — тихо сказал он. — Я вообще не понимаю, за что я здесь.
— Все вы не понимаете, — бросил кто-то с верхних нар. — Иди, ботаник, место свое ищи.
Местом оказался угол у параши. Холодный бетон и влажная тряпка, заменявшая подушку.
Но самым страшным оказался не запах и не жесткая постель. Самым страшным была тишина. Презрительная, многозначительная тишина, в которой каждый звук — звяканье ложки о миску, шорох переворачиваемой страницы — отдавался похоронным колоколом. С ним не разговаривали. Его не замечали. Он стал пустым местом.
Именно тогда Слава начал чертить на стене.
Сначала просто так, обломком кирпича, отвалившегося от кладки. Потом — все более осмысленно.
— Чё ты там малюешь? — свесил голову с нар молодой, тот самый, что назвал его Гарри Поттером.