\n
\n\n\n\n\n
![\"Norbert\"](\"https://i6.photobucket.com/albums/y216/meskhi/norbert.jpg\")
\nНо не подошел к нему: знал, что прежде чем пригласить на съемки иностранца из капиталистической страны, надо получить разрешение.
\nИ началось! Написали письмо в иностранный отдел Госкино. Там ответили, что они такие вопросы не решают, и переадресовали нас в МИД (Министерство иностранных дел). В МИДе нам сказали, что они такими вопросами не занимаются, и переадресовали нас в КГБ. Из КГБ пришел ответ, что иностранными журналистами занимается УПДК (Управление дип. корпусов). Написали в УПДК. Оттуда пришел ответ, что они удивлены, что мы не знаем, что кинематографом занимаются не они, а Госкино.
\n— Ты насчет съемки негра в «Совсем пропащем» разрешение просил? — спросил меня Миша Шкаликов.
\n(Тогда он уже стал начальником Иностранного отдела Госкино.)
\n— Нет.
\n— А почему? Ведь Нигерия тоже капстрана.
\n— Ну, как-то в голову не пришло.
\n— Вот и сейчас пусть в голову не приходит. Никого не спрашивай и снимай своего журналиста. Потому что никто на себя ответственность не возьмет, и тебя будут вечно отфутболивать. Только я тебе ничего не говорил.
\nИ сказал Кушнереву:
\n— Зови. Будем снимать.
\nНо тут оказалось, что и Кухинке надо спросить разрешение у своего начальства. Короче, вопрос решился, только когда мы были уже в экспедиции в Ленинграде.
\nНорберт приехал вместе с Леоновым, который играл соседа, и вечером, когда я вернулся со съемки, пришел ко мне в номер с бутылкой коньяка. Мы познакомились (до этого я видел Кухинке только, когда он стоял около своей машины). Я сказал, что коньяк разопьем после того, как его отснимем. Он согласился, сказал, что он тоже во время работы придерживается такого принципа. И рассказал, что он ехал в поезде в одном купе с господином Евгением Леоновым. И он удивлен, что та кой популярный и знаменитый актер оказался таким простым, интеллигентным и скромным. Потом Норберт сказал, что ляжет пораньше, чтобы завтра быть в форме. Пожелал спокойной ночи. И ушел. Но его ночь, как выяснилось, не была спокойной.
\nУтром горничная спросила меня:
\n— Кто будет за стекло платить?
\n— За какое стекло?
\n— У этого, хиппи волосатого вашего.
\nВыяснилось, что бутылка коньяка не оказалась лишней, потому что Норберт, а с ним еще несколько членов группы все-таки отметили его приезд. А ночью Норберту стало жарко, он хотел открыть окно. Окно не поддавалось. Он дернул посильнее, и стекла вылетели.
\nНачали снимать мы нашего гостя со сцены в лесу. После вчерашнего вид у Норберта был соответствующий — глаза красные, руки трясутся. Я послал ассистента за водкой и сказал Норберту, что у нас традиция: когда актер снимается в первый раз, он обязательно должен выпить полстакана водки. И спросил у шофера такси, которое ко мне было прикреплено, есть ли у него стакан.
\n— Обижаете, — сказал шофер и достал из «бардачка» засаленный граненый стакан, к которому когда-то прилип кусок воблы.
\nСтакан вымыли, но вобла осталась. Ее можно было отодрать только напильником.
\n— Не обращайте внимания, — сказал шофер, — она многократно дезинфицирована.
\nНорберт выпил водку. И повеселел.
\n— Красивый лес, — сказал он.
\n
![\"Khorosho](\"https://i6.photobucket.com/albums/y216/meskhi/x-sidim.jpg\")
\nСцену снимали в Павловском лесу.
\nКак это часто бывает, начали снимать с конца — с крупного плана Хансена. (В тот день было очень пас мурно, и Вронский попросил, чтобы снимать начали с крупных планов.) Хансен должен был сказать: «Очень быстро — плохо понял».
\nНорберт сказал, что готов.
\n— Мотор!
\n— Оченьбыстроплохопонял, — слитной скороговоркой произнес он.
\n— Стоп! Господин Кухинке, все очень хорошо, но после «очень быстро» надо сделать небольшую паузу, — попросил я.
\n— Извините, я не знал.
\n— Не страшно. Снимем еще раз. Приготовились... Мотор!
\nОн опять так же:
\n— Оченьбыстроплохопонял.
\n— Стоп! Господин Кухинке, надо немного не так. Вот послушайте, как я скажу. «Очень быстро», потом пауза — потом считаем: раз, два — а потом говорим: «плохо понял».
\n— Спасибо. Теперь я знаю.
\n— Мотор!
\n— Оченьбыстрораздваплохопонял, — той же скороговоркой произнес он.
\nЭто был первый кадр в жизни Норберта. Дальше он разобрался, что к чему, и никаких сложностей во время съемок не было. Сложность возникла, когда он снялся и должен был уехать.
\nВечером заходит: рубашка расстегнута до пупа, волосы дыбом, очки искривлены, одного стекла нет. И спрашивает:
\n— Георгий, а где эта старая б...ь Леонов?
\n— Не знаю.
\n«Быстро мы его перевоспитали!» — удивился я. А Норберт достает из кармана бутылку конька, наливает в стакан, выпивает и говорит:
\n— Тостуемый пьет до дна! (Реплика из фильма.) Прошло четверть века, как снят фильм, а Норберта в России узнает каждый второй.
\n
![\"Perevospitali\"](\"https://i6.photobucket.com/albums/y216/meskhi/perevospitali.jpg\")
\n
\n© из книги Гии Данелия «Тостуемый пьет до дна», Москва, Эксмо, 2005
Но не подошел к нему: знал, что прежде чем пригласить на съемки иностранца из капиталистической страны, надо получить разрешение.
И началось! Написали письмо в иностранный отдел Госкино. Там ответили, что они такие вопросы не решают, и переадресовали нас в МИД (Министерство иностранных дел). В МИДе нам сказали, что они такими вопросами не занимаются, и переадресовали нас в КГБ. Из КГБ пришел ответ, что иностранными журналистами занимается УПДК (Управление дип. корпусов). Написали в УПДК. Оттуда пришел ответ, что они удивлены, что мы не знаем, что кинематографом занимаются не они, а Госкино.
— Ты насчет съемки негра в «Совсем пропащем» разрешение просил? — спросил меня Миша Шкаликов.
(Тогда он уже стал начальником Иностранного отдела Госкино.)
— Нет.
— А почему? Ведь Нигерия тоже капстрана.
— Ну, как-то в голову не пришло.
— Вот и сейчас пусть в голову не приходит. Никого не спрашивай и снимай своего журналиста. Потому что никто на себя ответственность не возьмет, и тебя будут вечно отфутболивать. Только я тебе ничего не говорил.
И сказал Кушнереву:
— Зови. Будем снимать.
Но тут оказалось, что и Кухинке надо спросить разрешение у своего начальства. Короче, вопрос решился, только когда мы были уже в экспедиции в Ленинграде.
Норберт приехал вместе с Леоновым, который играл соседа, и вечером, когда я вернулся со съемки, пришел ко мне в номер с бутылкой коньяка. Мы познакомились (до этого я видел Кухинке только, когда он стоял около своей машины). Я сказал, что коньяк разопьем после того, как его отснимем. Он согласился, сказал, что он тоже во время работы придерживается такого принципа. И рассказал, что он ехал в поезде в одном купе с господином Евгением Леоновым. И он удивлен, что та кой популярный и знаменитый актер оказался таким простым, интеллигентным и скромным. Потом Норберт сказал, что ляжет пораньше, чтобы завтра быть в форме. Пожелал спокойной ночи. И ушел. Но его ночь, как выяснилось, не была спокойной.
Утром горничная спросила меня:
— Кто будет за стекло платить?
— За какое стекло?
— У этого, хиппи волосатого вашего.
Выяснилось, что бутылка коньяка не оказалась лишней, потому что Норберт, а с ним еще несколько членов группы все-таки отметили его приезд. А ночью Норберту стало жарко, он хотел открыть окно. Окно не поддавалось. Он дернул посильнее, и стекла вылетели.
Начали снимать мы нашего гостя со сцены в лесу. После вчерашнего вид у Норберта был соответствующий — глаза красные, руки трясутся. Я послал ассистента за водкой и сказал Норберту, что у нас традиция: когда актер снимается в первый раз, он обязательно должен выпить полстакана водки. И спросил у шофера такси, которое ко мне было прикреплено, есть ли у него стакан.
— Обижаете, — сказал шофер и достал из «бардачка» засаленный граненый стакан, к которому когда-то прилип кусок воблы.
Стакан вымыли, но вобла осталась. Ее можно было отодрать только напильником.
— Не обращайте внимания, — сказал шофер, — она многократно дезинфицирована.
Норберт выпил водку. И повеселел.
— Красивый лес, — сказал он.
Сцену снимали в Павловском лесу.
Как это часто бывает, начали снимать с конца — с крупного плана Хансена. (В тот день было очень пас мурно, и Вронский попросил, чтобы снимать начали с крупных планов.) Хансен должен был сказать: «Очень быстро — плохо понял».
Норберт сказал, что готов.
— Мотор!
— Оченьбыстроплохопонял, — слитной скороговоркой произнес он.
— Стоп! Господин Кухинке, все очень хорошо, но после «очень быстро» надо сделать небольшую паузу, — попросил я.
— Извините, я не знал.
— Не страшно. Снимем еще раз. Приготовились... Мотор!
Он опять так же:
— Оченьбыстроплохопонял.
— Стоп! Господин Кухинке, надо немного не так. Вот послушайте, как я скажу. «Очень быстро», потом пауза — потом считаем: раз, два — а потом говорим: «плохо понял».
— Спасибо. Теперь я знаю.
— Мотор!
— Оченьбыстрораздваплохопонял, — той же скороговоркой произнес он.
Это был первый кадр в жизни Норберта. Дальше он разобрался, что к чему, и никаких сложностей во время съемок не было. Сложность возникла, когда он снялся и должен был уехать.
Вечером заходит: рубашка расстегнута до пупа, волосы дыбом, очки искривлены, одного стекла нет. И спрашивает:
— Георгий, а где эта старая б...ь Леонов?
— Не знаю.
«Быстро мы его перевоспитали!» — удивился я. А Норберт достает из кармана бутылку конька, наливает в стакан, выпивает и говорит:
— Тостуемый пьет до дна! (Реплика из фильма.) Прошло четверть века, как снят фильм, а Норберта в России узнает каждый второй.
© из книги Гии Данелия «Тостуемый пьет до дна», Москва, Эксмо, 2005