Иерусалим

Москва

Нью-Йорк

Берлин

Главная » Общественно-политическая жизнь в мире » Почему у России не вышла демократия

Почему у России не вышла демократия

Категория:  Общественно-политическая жизнь в мире




Шрифт:  Больше ∧  Меньше ∨
Выберите язык:



Температура по планете – минус 45, демократия в мире "замерзает".

И так можно интерпретировать данные Freedom House о том, что в 2020 году в 73 странах мира ситуация с гражданскими свободами и правами человека по сравнению с предыдущим годом ухудшилась и только в 28 – стала лучше. Таким образом, democracy gap – "демократический разрыв", разница между этими двумя категориями, составил 45 пунктов не в пользу демократии. Это рекорд, хотя в целом ситуация ухудшается уже 15 лет подряд: в последний раз democracy gap был позитивным в 2005 году (+3). В 2019-м он составил минус 27.

Параметров, по которым эксперты оценивают прогресс или регресс по части свобод и уровня демократии, множество. Среди тех, кто переживает в этом плане откат назад, можно найти и развитые страны с богатыми демократическими традициями – например, США, чей "индекс свободы", рассчитываемый Freedom House, за 10 лет снизился с 94 до 83 пунктов. (Максимумом в 100 пунктов обладают Финляндия и Норвегия; у России он 20, у Беларуси после событий последнего года – 11, у Украины – 60.)

Посткоммунистические страны Восточной Европы и бывшего СССР традиционно не отличаются высокими показателями по этой части. Но лишь в последние годы исследователи начали приходить к пессимистическим выводам вроде следующего: "Крушение советской империи не стало "концом истории": иллюзорное представление о том, что коммунистическую диктатуру может сменить только либеральная демократия западного образца, не выдержало проверку временем".

Эта цитата взята из аналитического исследования венгерских политологов Балинта Мадьяра и Балинта Мадловича "Анатомия посткоммунистических режимов" (The Anatomy of Post-Communist Regimes), вышедшего в прошлом году в издательстве Центрально-Европейского университета (Вена), где работают оба автора. ЦЕУ, кстати, сам испытал на себе специфику посткоммунизма: долгие годы этот учебный и исследовательский центр находился в Будапеште, но из-за имевшего политическую подоплеку конфликта с правительством Виктора Орбана был вынужден переехать в австрийскую столицу. Фрагмент работы Мадьяра и Мадловича недавно опубликован в России в сборнике "Демонтаж коммунизма. Тридцать лет спустя", издание всей книги в русском переводе запланировано на эту осень.

Мадьяр и Мадлович рисуют треугольники. Изучив историю развития обществ и политических режимов в последние 30 лет в 12 странах, от Эстонии и Польши до Казахстана и Китая, они пришли к выводу о том, что траектории этого развития были различными, но все они укладываются в рамки треугольной схемы. Вершины треугольника – три идеальных типа режимов: коммунистическая диктатура, либеральная демократия и еще один тип, который авторы называют "патрональной автократией". В ней по описанию легко угадывается большинство авторитарных режимов бывших советских республик – хотя сами авторы считают, что и их родина, Венгрия, в правление Орбана и его партии Фидес попала в эту категорию.

Исследованные политологами страны располагаются между вершинами треугольника, ближе к той или иной из них или же к одному из трех переходных типов – консервативной автократии, патрональной демократии или "диктатуре с использованием рынка". (Таковой авторы считают Китай, чей режим, по их мнению, остается коммунистическим лишь внешне). При этом точки, обозначающие отдельные режимы, не остаются неподвижными: в зависимости от того, как развиваются события в стране, они перемещаются внутри треугольника. Так, Польша при Ярославе Качиньском сместилась от либеральной демократии к консервативной автократии, а Чехия при Андрее Бабише – к демократии патрональной.

Треугольную схему Мадьяр и Мадлович применяют и при исследовании отдельных черт посткоммунистических режимов – функций правящих партий, доминирующих экономических механизмов, роли коррупции и т.д. Важный вывод, к которому они приходят: в большинстве посткоммунистических стран либеральная демократия не удалась потому, что ее становлению воспрепятствовали пронизывающие общество stubborn structures – "жесткие" или дословно "упрямые структуры". О том, что это такое, каковы были траектории развития России, Венгрии и других посткоммунистических стран в последние 30 лет и какими они могут быть в будущем, рассказал один из авторов "треугольной" концепции Балинт Мадьяр.

Патрон, враг демократии

– Давайте начнем с определения. Как бы вы описали "жесткие структуры" и почему вы считаете, что они оказывают столь большое влияние на жизнь и развитие посткоммунистических обществ?

– Потому что от истории, от прошлого этих стран, как коммунистического, так и докоммунистического, никуда не деться, и его надо учитывать. В 1989–1991 годах многим казалось, что после краха коммунистических диктатур в Восточной Европе и бывшем СССР перед этими странами лежит прямая и ровная дорога к либеральной демократии. Возникла целая дисциплина – транзитология, которая занималась описанием этого пути. Но уже лет через 10 после смены режимов стало ясно, что что-то пошло не так, аналитические инструменты транзитологии перестали адекватно описывать происходящее в посткоммунистическом мире. В этом огромном регионе – Центрально-Восточной Европе и Северной Евразии – многие авторитарные режимы и недемократические традиции оказались куда более живучими и прочными, чем предполагалось.

Тогда транзитологию заменила гибридология, в рамках которой аналитики пытались разместить различные режимы, возникшие в этом регионе, вдоль оси "диктатура – демократия". Но и тут возникли проблемы. Язык, описание понятий, касающихся незападной политики, оставались взятыми с Запада, а наблюдаемые закономерности – местными, опирающимися на множество неформальных обычаев, привычек, установок. То есть именно на то, что мы называем "жесткими структурами". Расхождения эти обусловлены одним важным различием между западными и незападными обществами. На Западе в ходе исторического развития произошло относительно четкое разделение политической, экономической и общественной сфер деятельности. Чем восточнее, тем это разделение менее заметно или вообще сходит на нет. В Восточной Европе оно частичное, фрагментарное, а, скажем, в странах Центральной Азии его нет вообще.

– Вы имеете в виду феномен "власти-собственности"?

– Не только, хотя это один из примеров. Я имею в виду всю сферу патрон-клиентских отношений, пронизывающую многие общества. Эти отношения существуют как раз в силу того, что четкого разделения различных сфер социального взаимодействия в таких обществах нет. Эти явления – клановость, выстраивание теневых клиентских сетей – сохранились в посткоммунистических странах и до сих пор определяют очень многое в их жизни и в том, как и в каком направлении они развиваются. Сломить силу "жестких структур" невозможно, вопреки распространенным представлениям, только тем, что вы заведете "правильные" институты – скажем, парламент или независимый суд. Проблема ведь не только институциональная, она касается самой культуры, образа жизни общества, его исторического багажа и культурных особенностей. Скажем, "не подмажешь – не поедешь" – формула, обозначающая приемлемость коррупционных практик. Их распространение и выстраивание на их основе патрон-клиентских и мафиозных связей – это и есть создание "жестких структур". И если демократизация не сопровождается их сломом, то рано или поздно в таком обществе пойдет откат назад, отступление от демократии.

– То есть вы приходите к почти тем же выводам, что и, к примеру, Иван Крастев и Стивен Холмс, которые утверждают, что в посткоммунистических странах происходила имитация западных институтов, а распространившееся сейчас разочарование ходом посткоммунистических перемен связано с тем, что эта имитация не совсем удалась? А "жесткие структуры", получается, – причина этой неудачи?

– Да, они – причина, но я не совсем согласен с концепцией "имитации". Я был когда-то диссидентом в коммунистической Венгрии, потом участвовал в переговорах с режимом о его фактическом демонтаже, потом был одним из основателей либеральной партии... Мы не хотели и не собирались только имитировать Запад, мы пытались создать функционирующую либеральную демократию на нашей, венгерской почве. И да, есть, на мой взгляд, институты и механизмы, которые хотя бы препятствуют полному господству "жестких структур". Я бы назвал два: пропорциональную избирательную систему и разделение исполнительной власти. В Венгрии, скажем, избирательная система диспропорциональна: на последних выборах Фидес (правящая с 2010 года партия премьер-министра Виктора Орбана) получил 53% голосов и при этом две трети мест в парламенте, что принесло ему абсолютное политическое господство.

С другой стороны, у нас чисто парламентская система, то есть президент не избирается непосредственно гражданами и не обладает сколько-нибудь значительными полномочиями. То и другое – непропорциональная избирательная система и отсутствие главы государства в качестве альтернативного центра власти – облегчило концентрацию реальной власти в руках премьер-министра. Другой вариант – российский: там президент избирается гражданами, но обладает такими полномочиями, что для него очень легко узурпировать власть, практически ликвидировать разделение ветвей власти и навязывать принятие самых причудливых авторитарных законов. Что мы и наблюдаем при Владимире Путине.

Но и это не всё. Допустим, в Украине не было ни президентского всевластия, ни непропорциональной избирательной системы. Но были массовые выступления с требованиями демократизации – "оранжевая революция" (2004) и "революция достоинства" (2013–2014). При этом слома закулисных патрональных практик, ликвидации господства могущественных олигархических кланов, которые сочетают политическую власть и экономическое влияние, так и не произошло. Поэтому время от времени, когда тот или иной клан, то есть разветвленная система патрон-клиентских связей, пытается монополизировать власть, подмять ее под себя, как это происходило, скажем, при Януковиче, начинается откат от демократии, и в обществе накапливается недовольство для очередного взрыва.

Путин и Орбан – братья навек

– Виктор Орбан любит заявлять, что время либерализма кончилось и нужно создавать "нелиберальную демократию", чем он, по его словам, и занимается. Получается, что на самом деле он имеет в виду вот эту систему патрон-клиентских связей, подменяющую собой либеральную демократию?

– Да, конечно. В Украине были попытки отката от патрональной, но все-таки демократии, однако они не удались, а в Венгрии это получилось, образовался автократический режим. Мы в нашей с Балинтом Мадловичем книге выделяем два типа автократий, характерных для посткоммунистических стран. Первый – консервативно-бюрократическая автократия. Попытки ее создания предпринимает Ярослав Качиньский в Польше. Это система, в которой патрон-клиентские отношения не являются доминирующими, степень формализации политической власти довольно высока, а экономика относительно отделена от политики. В такой системе, скажем, крупный предприниматель может преуспеть без того, чтобы непременно обзаводиться покровителями из политических кругов и государственной администрации или, наоборот, – самому выступать в роли патрона. При этом в политике может происходить концентрация власти в руках одного лица или партии, нарушаться принцип разделения властей и т.д. Принятие решений здесь, тем не менее, не отнято у формальных институтов – правительства, парламента, судов – и не передано неформальным группам влияния. Помимо концентрации политической власти у такого режима могут быть идеологические цели, он может стремиться к индоктринации общества, что пытается делать правящая в Польше партия "Право и справедливость". У такого режима есть определенное ценностное измерение.

А вот у патрональной автократии, как в случае с Орбаном, целью, помимо концентрации политической власти, является также накопление богатства. Роль идеологии, в данном случае консервативно-националистической, здесь инструментальна: она нужна для политических игр. У этого режима ценностного измерения нет, его идеология – это сплошная эклектика, зависящая от требований момента. Система принятия решений здесь тоже другая: они выведены из компетенции формальных институтов и принимаются тем, что я называю "двором верховного патрона", то есть группой влиятельных лиц, напоминающих мафиозную семью. Элиту такого режима составляют люди, часть из которых обладает формальным статусом (министры, судьи, главы госкомпаний и проч.), а часть – нет. Это просто предприниматели, "приближенные к телу". Или же близкие главе режима интеллектуалы. Или еще какие-то добрые друзья, с формальной точки зрения – обычные граждане. Естественно, они обладают разного рода привилегиями и преференциями, которые и превращают такой режим в мафиозный. Государство используется этой группой в ее интересах, тем самым оно начинает действовать как организованная преступная группировка. Политика и экономика, стоящая на мафиозных принципах и патрон-клиентских связях, сливаются воедино. Такие системы сложились в России, Азербайджане, странах Центральной Азии. Так организован и созданный Орбаном режим в Венгрии. Поэтому, хотя Орбан и Качиньский часто пользуются похожими лозунгами и прибегают к схожим политическим приемам, речь идет об очень разных по своей сути системах.

– Итак, Путин и Орбан, по вашей классификации, находятся в одной "корзине". Но все-таки ситуация в России и Венгрии совсем не одинаковая. В вашей стране нет волны довольно жестких политических репрессий, как в последнее время в России. Нет находящегося в заключении яркого оппозиционного лидера, такого, как Алексей Навальный. В Венгрии куда больший простор для независимых СМИ, нет законов об "иноагентах", "нежелательных организациях" и т.п. Наконец, Венгрия – член ЕС, что само по себе задаёт довольно высокий уровень гражданских свобод. Исходя из этого, не кажется ли вам классификация, в которой в категорию "патрональных автократий" попадают не только Венгрия и Россия, но и, скажем, Азербайджан и Узбекистан, несколько размытой?

– Тут надо разделять специфические черты страны, режима и его политики. Если анализировать структуру режима, то да, мы относимся к той же категории, что и Россия, и центральноазиатские страны. В Евросоюзе Венгрия – единственное мафиозное государство, где один клан, одна патрон-клиентская система подмяла под себя конкурентов и экспроприировала государство. В коммунистические времена СССР и Венгрия тоже отличались – степенью жесткости режима, уровнем жизни, культурной политикой и т.д. Но по сути обе страны были коммунистическими диктатурами. Так и сейчас. Просто Венгрия – "мягкое" мафиозное государство, во многом благодаря членству в ЕС, а Россия – более жесткое. Российское мафиозное государство подпитывается колоссальными природными ресурсами России. В Венгрии таких ресурсов нет, поэтому венгерское мафиозное государство паразитирует на дотациях Евросоюза. Отсюда, в частности, и более осмотрительная политика Орбана.

Но структуры таких патронально-автократических режимов очень похожи. И они отличаются от еще одного рассматриваемого нами типа – патрональных демократий. Я уже упомянул о них, когда речь шла об Украине. Другие примеры – Болгария, Румыния. Это режимы, в которых соревнуются между собой несколько кланов, или патрон-клиентских систем. Политические партии при этих режимах служат ширмами для таких систем. Но ни одна из них не в силах победить, стать монополистом, хотя каждая, прийдя к власти, пытается это сделать – однако в рамках патрональных демократий сохраняются определенные барьеры, которые препятствуют этому.

Посткоммунизм как приговор?

– Кажется, то, о чем вы говорите, возможно не только в посткоммунистических странах. Если на то пошло, родина мафии – Италия, и итальянская демократия долгое время страдала от нее. В балканской стране, которая не знала коммунистического правления, Греции, тоже есть свои развитые "жесткие структуры". Тем не менее в целом в обеих этих странах сейчас хоть и небезупречные, но всё же действующие либеральные демократии. То есть можно все-таки вырваться из плена патрональных отношений?

– Мафиозные структуры могут взять под свой контроль какие-то сегменты общества или даже регионы, как было на юге Италии на пике влияния тамошних преступных кланов. Но центральное правительство там все-таки не действовало как ОПГ, формальные политические институты сохраняли свою автономность. Коррупция, шантаж, убийства – всё это там было и отчасти есть, но государство не стало окончательным пленником и инструментом мафии. Наоборот, оно с ней боролось и борется, временами весьма успешно. Это разные ситуации.

Посткоммунистические же страны интересны тем, что после смены режима на рубеже 1980–90-х годов они пошли по разным траекториям. Некоторые, например, страны Балтии, сумели создать либеральные демократии. Иногда, как в Венгрии, эти демократии продержались какое-то время, но потом трансформировались в режимы иного типа. На Балканах, в Украине сформировались, как мы уже говорили, патрональные демократии. Ну а целая группа стран почти без перерыва перешла от коммунистической диктатуры к патрональным автократиям, к власти вождей и их кланов, как это случилось в Казахстане, Узбекистане или Азербайджане.

– А какова была траектория России?

– Россия, на мой взгляд, интересна тем, что она поначалу, в правление Ельцина, довольно близко подошла к тому состоянию, которое описывается в политологии понятием failed state ("несостоявшееся государство"). На исходе ельцинского периода там развернулась борьба олигархических группировок, напоминавшая патрональную демократию, но это длилось недолго. Примерно с 2003–2004 года, когда Путин к концу первого президентского срока добился победы своего клана над конкурентами, режим в России может быть описан как патрональная автократия.

– Вы в своей книге часто соотносите траектории разных групп посткоммунистических стран с их цивилизационной принадлежностью: относятся ли они к западнохристианскому, православному или исламскому миру. Тут явно просматривается влияние Сэмюэла Хантингтона и его теории "столкновения цивилизаций". Эту теорию, однако, часто критикуют за неточность, ригидность и за толкование цивилизационной принадлежности как своего рода приговора: если культурно и исторически то или иное общество принадлежит к определенному цивилизационному ареалу, значит, и развиваться оно будет так-то и так-то, иных вариантов нет. Вы не видите в этом проблемы?

– От определенного влияния Хантингтона мы не отрекаемся, хотя вообще-то ориентируемся скорее на работы Питера Каценштейна, который теорию Хантингтона сильно переработал и усовершенствовал. Он утверждает, что цивилизации – это не гомогенные образования, какими их представлял Хантингтон, что внутри них действуют разнонаправленные силы. При этом мы в своем исследовании сконцентрированы на одной особенности, о которой я уже говорил и которая вполне очевидна: разделение политической, экономической и общественной сфер деятельности вполне отчетливо на Западе и постепенно исчезает при перемещении в восточном направлении.

Возьмем проблему коррупции. Если говорить о странах Центральной Азии или Китае, то тут мы сталкиваемся с совершенно иными моральными установками, чем на Западе. Формально коррупция осуждается, но на деле считается, что человек, занявший определенную позицию в бюрократическом аппарате, должен прежде всего позаботиться о своей семье. Клановая мораль считает неприемлемым такое поведение, когда чиновник в своей деятельности "забывает" об интересах своих близких. Это то, что мы называем "жесткими структурами", в рамках которых живут и действуют целые страны. "Отменить" эти структуры не так просто, не обращать на них внимания при изучении соответствующих обществ – невозможно. Но возможны постепенные реформы, трансформация общественной морали, привычек, институтов – на основе не просто заимствования западных практик или учреждений, но действия внутренних факторов, которые имеются в каждом обществе.

– Но это, в вашем понимании, долгий процесс, и его результат не предопределен – тут ваша теория отличается от безграничного оптимизма транзитологии 90-х?

– Да, это открытый процесс. Тем более, что в последние 30 лет мы убедились, что автократии могут быть весьма стабильными – взгляните на тот же Китай. При авторитарном режиме жить часто неуютно, но это не значит, что этот режим не может быть экономически успешным и не способен обеспечить обществу целые периоды поступательного развития.

– Коль скоро вы изучаете траектории посткоммунистических обществ, можете ли вы продолжить эти траектории в будущее? Способна ли ваша теория более или менее точно предсказать, где будут находиться Россия или Венгрия, Беларусь или Украина, скажем, через 10 лет?

– Конечно, точные предсказания невозможны. Но можно выделить некоторые закономерности. Я уже упоминал одну из них, касающуюся тех стран, где есть патрональные демократии. Если реформ, направленных на демонтаж патрональных структур, не происходит, попытки отката от демократии, монополизации власти будут неизбежны – как и кризисы, связанные с противостоянием этим попыткам. Развитие приобретает характер повторяющихся циклов. Наиболее яркий пример – Украина: Кучма – кризис и "оранжевая революция" – не слишком удачное правление Ющенко – Янукович и его попытка монополизации власти – Евромайдан и "революция достоинства" – нынешняя постмайданная Украина при Порошенко и Зеленском. Что дальше? Понять это можно, только изучив структуру существующего режима. Но рецепты того, как сделать развитие посткоммунистического общества поступательным и устойчивым, конечно, в каждом случае разные.

Ярослав Шимов



Источник
Внимание! Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции. Авторские материалы предлагаются читателям без изменений и добавлений и без правки ошибок.


Приглашаем на наш Телеграм-канал.
88%
голосов: 7


РЕКОМЕНДУЕМ:

ТЕГИ:
очерки

ID материала: 41556 | Категория: Общественно-политическая жизнь в мире | Просмотров: 628 | Рейтинг: 4.4/7


Всего комментариев: 1
avatar
1
Приведенное ваше интервью заканнчивается выводом,что изложенная теория даёт анализ,но не даёт уверенного прогноза.Известно выражение,что история учит, что не чему не учит.Нет ли здесь срвпадения? И,тогда т.н. патрональная теория,просто метод анализа истории-,т.е. того .что было,а значит это не теория,смысл и значение которой в установлении закономерности.ИГур,6/11/21,США.


Мы уважаем Ваше мнение, но оставляем за собой право на удаление комментариев.
avatar
Подписка



Поиск
Архивы
Архив 2011-2021
Архив рассылки
www.NewRezume.org © 2011-2021
Администратор
a1@newrezume.org
Яндекс.Метрика Индекс цитирования
Сайт содержит материалы (18+)
Правообладателям | Вход