Иерусалим

Москва

Нью-Йорк

Берлин

Главная » Очерки. Истории. Воспоминания » Древнерусская еврейка Татьяна Друбич

Древнерусская еврейка Татьяна Друбич

Категория:  Очерки. Истории. Воспоминания




Шрифт:  Больше ∧  Меньше ∨
Выберите язык:



В Татьяне Друбич, известной актрисе, прославившейся, благодаря фильму «Сто дней после детства», еще в совсем юные годы, нет ничего специфически «актерского».

То есть ни грамма фальши, самолюбования, эгоцентризма. Недаром в свое время она отказалась поступать во ВГИК (хотя ее там ждали) и стала врачом: Татьяна и сейчас возглавляет хоспис. Добывает средства для онкобольных, причем уже обреченных… Интересно, что еще в детстве (как пишет ее бывший муж, режиссер Сергей Соловьев) у Тани был сильный характер: «Она и Анну Каренину сыграла именно что сильной. Такая у нее трактовка: думаю, личная, собственная».

 

— Хотела у вас, Таня, такую вещь спросить: Дени Дидро как-то сказал, что, мол, женщина-актриса всегда больше, чем женщина; мужчина-актер, наоборот, — меньше, чем мужчина. Эта мысль кажется вам верной?

 

— Как-то это все… на радость женщинам, конечно (смеется). На самом деле, в нашей сегодняшней гендерной неразберихе это утверждение, мне кажется, уже устарело. Давно было сказано… А те актеры-мужчины, с которыми я работала, — настолько выдающиеся личности, что к ним это «больше-меньше» неприменимо.

 

— Это я к тому, что женщина, по природе своей гибкая, может в себя много миров вмещать.

 

— Ну, разумеется, актриса — это не банкирша, само собой. А что я должна еще-то сказать на это?

 

— Нет, ничего, не должны. Говорите так, как чувствуете. Ладно, я с другой стороны заеду: вы как-то в одном интервью сказали, что моменты счастья иногда осознаются с опозданием. Вспомнили, как на съемках своей первой картины, совсем девочкой еще, ехали в кузове грузовика, груженного картошкой. И вместе с картошкой подпрыгивали. Казалось бы, ничего особенного, но это было счастье… Такое только женщина может сказать, мне кажется.

 

— Не знаю… Вот человек живет в ожидании счастья, а на самом деле… На самом деле, непосредственно столкнувшись, как я сейчас в хосписе, со смертью, начинаешь понимать цену и счастью, и вообще всему на свете.

 

— Перед лицом вечности, так сказать?

 

— Именно. Начинаешь воистину понимать, что такое хорошо и что такое плохо. Скажем, мы всегда чем-то и кем-то тяготимся: вот, мол, хорошо бы, чтобы никто не мешал, чтобы остаться одному и писать, там, или читать, размышлять в одиночестве и прочее. В общем, собой заняться. А, находясь в хосписе, видишь, что самое большое несчастье — это недостаток любви и одиночество. Все тяготятся близкими, а перед лицом смерти мы становимся как дети: а дети никогда не хотят одни оставаться… Происходит кардинальная переоценка ценностей и приоритетов.

 

— Я и не знала, что вы занимаетесь таким важным делом. Это, наверное, помогает лучше понять жизнь?

 

— Трудно сказать. Можно, конечно, свести к трюизму: мол, без понимания смерти не поймешь смысла жизни. Кто-то даже так и озаглавил интервью со мной. Конечно, отчасти эта банальность правдива: это знание меня со многим в жизни примиряет… Но вот что странно: порой разговариваешь с благополучными, умными, вроде бы, образованными людьми, и видишь, насколько они не понимают сути жизни, как скользят по ее поверхности, вязнут в мелочах и тщеславии, не осознавая, что всего этого завтра просто не будет… И вот тогда, когда это случается, и приговор вынесен, в преддверии смерти человек начинает проживать свою жизнь как на быстрой прокрутке: стремительно, лихорадочно соображая: что это было? Что я успел сделать? Не напрасно ли жил? Это прямо какой-то кинематографический сюжет: стремительная жизнь, полноценная и обдуманная, перед самым концом. Когда ты смотришь на жизнь с этой колокольни, пусть трагической, это дает большую фору… Вот чему меня, в частности, хоспис научил.

 

— Эта та самая отправная точка, с которой вы сейчас и себя видите, и все остальное?

 

— Да, можно и так сказать. Тот самый ракурс… Особенно когда это с детьми случается… И тут никакая философия — что, мол, смерти нет, и все вновь возродится — не спасает. Один мальчик у нас умирал, и у него одно-единственное желание было: чтобы к нему пришел режиссер, сыграл с ним что-то…И я сделала с ним отрывок.

 

— Таня, мы говорим о смерти, а мне кажется, что вы очень живой человек. Не приходится, между прочим, выискивать темы, как с иными актрисами, — чтобы они выглядели значительнее. Вообще-то я не переношу пустых разговоров.

 

— Ну отчего так строго-то? (смеется) Нормально: женский разговор — как на пляже, к примеру. О том о сем…

 

— Хотела спросить о вашей семье. Прочла, что вы рано потеряли отца, и это стало для вас большим ударом. Вы вообще выросли в благополучной — в смысле любви, а не обеспеченности — семье? Окруженная любовью?

 

— Меня очень любили. Мама жива, слава Б-гу. Нас было у нее трое, и все любили друг друга, что правда то правда.

 

— К вашей ранней карьере актрисы они отнеслись, наверное, скептически?

 

— Да уж. Я их планы сорвала как будто.

 

— Но вы же потом отказались во ВГИК поступать и пошли в медицинский?

 

— Да, так что их разочарование было временным (смеется). Ну а потом, когда уже моя дочь Аня подросла, я тоже мечтала, чтобы она поступила в медицинский. Но Аня, в отличие от меня, выбрала совсем другую профессию.

 

— Мне рассказывали, что вы много сил положили на воспитание дочери, и результат превзошел все ожидания: Аня ведь композитор?

 

— Можно я «попиарю» свою Аню? Это будет опубликовано?

 

— Слово даю. Пиарьте Аню.

 

— Аня сейчас написала потрясающую музыку: «Кадиш». У ее мужа умерла мама, изумительная женщина. И Аня сочинила поминальную еврейскую молитву, действительно потрясающую: говорю не только как ее мать.

 

— Да, в хвастовстве вы не замечены: я давно за вами наблюдаю.

 

— Так вот, для профессиональной записи этой музыки нужны деньги: Аня у меня брать не хочет, говорит, что соберет на краудфандинговой платформе.

 

— Это вы «выковали» в ней такой характер?

 

— На самом деле, вот у меня где это материнство! Музыка, спорт, бесконечные поездки по Москве к педагогам — и все это в слякоть, в холод, по пробкам… Но мне-таки повезло: я поливала тот цветок, который рос и все же вырос. А бывает, что родители стараются-стараются, поливают- поливают, а ничего не вырастает. И это не их вина, так складывается… Насчет Ани я даже не знаю: может быть, не старалась бы я, все равно бы все получилось…

 

— Ну, а ваш характер и ум, наверное, в определенной степени Сергей Соловьев «выковал»? Ведь вы с ним с раннего возраста, а человек он умный?

 

— Сережа и вправду мне многое дал, и, главное, не давил: дал остаться самой собой. А то, знаете, бывает иногда такое: страшное давление. Муж, скажем, жену-мусульманку вынуждает креститься…

 

— А вас, еврейку, Сергей не вынуждал креститься?

 

— Вы же сами говорите, что он умный! Нет, я не крещеная.

 

— Вы идентифицируете себя с еврейством?

 

— Я, конечно, чувствую себя частью этого народа, своего народа, точнее сказать. Правда, эти ощущения — такие как бы потаенные, трудно объяснить на словах. Помните, у поэта Смелякова: «Древнерусский еврей» — это и обо мне. И когда я нахожу научные подтверждения своим чувствам национального, родственного, то очень радуюсь… Правда, моя поездка в Израиль была неудачной: то ли погода была плохая, то ли еще что-то…

 

— Не ощутили «толчка», зова крови, скажем?

 

— Я, если честно, была в ужасе: какая судьба постигла тех, кто уехал, — моих друзей и знакомых: здесь они были всем, там стали никем. Доктора наук работали уборщиками…

 

— А некоторые русскоязычные писатели там состоялись, целая когорта есть таких: Эли Люксембург, Аркадий Красильщиков, Дина Рубина, Александр Каневский…

 

— Да, эмиграция непредсказуема… Должно повезти…

 

— Вы думаете, что «толчка узнавания» в Израиле у вас не возникло еще и потому, что вы человек русской или, так сказать, советской культуры?

 

— А почему меня тогда настигает узнавание и даже трепет, когда я читаю Башевиса-Зингера?

 

— Ну, уж если и меня настигает узнавание и трепет — настолько он прекрасен!..

 

— Да, что-то запредельное. На редкость гениально просто.

 

— Таня, такой вопрос: только не смущайтесь. Вы ведь, снявшись в «Ста днях после детства», стали как бы «иконой стиля», воплощением юной красоты, эстетическим эталоном. Многие подростки ломались на этом: жизнь буквально шла под откос, ранняя слава ломала…

 

— А! «И что есть красота, и почему ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?» — как Заболоцкий писал. Ерунда это все… Не чувствовала я себя «эталоном» и тогда… Того поклонения и ажиотажа, о котором вы говорите, — то ли не было, то ли я его не заметила (смеется). Вы знаете, у меня дома долгое время даже зеркала не было. Не моя тема: красота там, все такое… Скучно мне про это даже думать…

 

— Однако и Соловьев в вас влюбился, и Анну Каренину вас позвали играть: я понимаю, что не только за красоту, но ведь и за нее тоже. Красота для актрисы — инструмент, разве нет?

 

— Я, между прочим, не рвалась Анну играть. Это сложно — тем более с Янковским, а он великий. Я-то осознавала, что ставлю себя под высоковольтное напряжение и меня может ударить «током». В ходе работы, а мы снимали долго, почти 10 лет, не всякая актриса такое выдержит, я поняла про Сережу больше, чем за всю предыдущую жизнь.

 

— Потому что «Анна Каренина» не только один из самых совершенных романов за всю историю литературы, но и потому, что он «про нас про всех»?

 

— Да, и он дает возможность множества интерпретаций. Скажем, у меня такая: недаром и Вронский, и Каренин носят одно и то же имя.

 

— Ипостаси одного и того же мужчины?

 

— Да, я так думаю.

 

— Ничего, если я кое-что скажу, Таня?

 

— Валяйте (смеется).

 

— Янковский, конечно, всех вас переиграл там…

 

— Совершенно верно! Мы все подстраивались под него.

 

— Он настолько хорош, что даже непонятно, зачем вы его бросили.

 

— И хорошо, что непонятно (смеется). По моей версии, Анна любит своего мужа. А во Вронском видит молодого Каренина: потому они оба и Алексеи…

 

— И последний вопрос. В продолжение темы хосписа: что он для вас значит, кроме понимания жизни и смерти? В социальном плане, не в философском?

 

— Это мое личное сопротивление.


— Спасибо.
 

Беседовала Диляра Тасбулатова

 

P.S. Список писателей, выходцев из СССР и России, далеко не полный. Можно вспомнить такие крупные имена, как Ицхак Мерас, Феликс Кандель, Владимир Фромер, Алекс Тарн, Григорий Канович... Но Диля ошибается: счастливы они были в Израиле не потому, что состоялась их писательская судьба. Почти все работали учителями, а поначалу теми же уборщиками. Я почти 8 лет пахал журналистом, забыв о фильмах и книгах. Жить в своей стране  и со своим народом, СОСТОЯТСЯ именно так  - особый вид счастья. Не каждому оно. конечно, дано. И "древнерусским  евреям" понять это трудно.



Источник
Внимание! Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции. Авторские материалы предлагаются читателям без изменений и добавлений и без правки ошибок.



100%
голосов: 26



ТЕГИ:
Татьяна Друбич

ID материала: 36702 | Категория: Очерки. Истории. Воспоминания | Просмотров: 2468 | Рейтинг: 5.0/26


Всего комментариев: 1
avatar
1
Жить в своей стране и со своим народом, СОСТОЯТСЯ именно так - особый вид счастья.
Нада знат Руська язика..... angry


Мы уважаем Ваше мнение, но оставляем за собой право на удаление комментариев.
avatar
Подписка



Поиск
Архивы
Архив 2011-2020
Архив рассылки
www.NewRezume.org © 2011-2020
Администратор
tea_club@mail.ru
Яндекс.Метрика Индекс цитирования
Сайт содержит материалы (18+)
Правообладателям | Вход