Точное время
Нью-Йорк:
Берлин:
Иерусалим:
Москва:
Поиск
Мы в соц.сетях
Главная » Очерки. Истории. Воспоминания » Почему Иосиф Бродский встречал рождество в Венеции

Почему Иосиф Бродский встречал рождество в Венеции

2017 » Январь » 1      Категория:  Очерки. Истории. Воспоминания

Шрифт:  Больше ∧  Меньше ∨
Лариса Саенко встретилась с Мариолиной Дориа де Дзулиани, в которую некогда был влюблен Иосиф Бродский и которой он посвятил эссе "Набережная неисцелимых".
У поэта, рожденного и выросшего за "железным занавесом", была мечта – увидеть Венецию. Он называл ее идеей фикс, она была навеяна романами Анри де Ренье. Это было как предчувствие любви, которая с годами так и не сойдет в привычку, воспарив в восторженное поклонение его единственному материальному божеству. 
"И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи,… то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этaже кaкого-нибудь пaлaццо, чтобы волны от проходящих лодок плескaли в окно, нaпишу пaру элегий, тушa сигaреты о сырой кaменный пол, буду кaшлять и пить, а нa исходе денег вместо билетa нa поезд куплю мaленький брaунинг и не сходя с местa вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин". Иосиф Бродский "Набережная неисцелимых".
Во времена, когда эта мечта казалась совершенно несбыточной, в своем родном городе он встретил венецианку. Имя ее он никогда не произнесет на людях вслух, его нет в книге, ею вдохновленной. Оно было вычеркнуто из "Набережной неисцелимых" по требованию заказчика эссе, полагающего, что откровенность автора бросает тень на честь знатного рода. Хотя одно только это имя словно навеяно музыкой Вивальди — Мариолина Дориа де Дзулиани. 
 
 
Мы познакомились с Мариолиной во Франции на фестивале классической музыки. Красивая, безукоризненная леди с сияющим взглядом под стать бриллиантовому ожерелью, с улыбкой, воспетой Бродским — теперь с легким привкусом полыни в уголках губ.
© Фото: Лариса Саенко
Мариолина Дориа де Дзулиани
"Впервые я ее увидел несколько лет нaзaд, в том сaмом предыдущем воплощении: в России. 180 см, тонкокостнaя, длинноногaя, узколицaя, с кaштaновой гривой и кaрими миндaлевидными глaзaми, с приличным русским нa фaнтaстических очертaний устaх и с ослепительной улыбкой тaм же, в потрясaющей, плотности пaпиросной бумaги, зaмше и чулкaх в тон, гипнотически блaгоухaя незнaкомыми духaми… Онa былa сделaнa из того, что увлaжняет сны женaтого человекa. Кроме того, венециaнкой". 

Джинсовый пропуск

Они встретились в Ленинграде. Мариолина задумала авантюрное путешествие по Советскому Союзу с подругой детства Мариной Лигабуэ. Даже в советском Интуристе, единственной организации, уполномоченной принимать путешественников из "капстран", на нее смотрели как на сумасшедшую. Француженка, с которой у Бродского тогда был роман, передала с оказией две пары джинсов – целое состояние для советских 1970-х годов. И итальянки были приглашены к нему домой. 
"Я долго наставляла Марину, которая по-русски знала только "дорогОй" и "привет", как мы будем добираться — в убитом сером Ленинграде невозможно было найти такси, и нам предстояло ехать на автобусе. Я думаю, автобус она видела в первый и последний раз в жизни, поскольку Лигабуэ – богатейший род Венеции", — вспоминает Мариолина. 
Она — профессор славистики, поклонница русской культуры, переводчица стихов Владимира Маяковского с предисловием Лили Брик, автор книги "Царская семья. Последний акт трагедии" о расстреле семьи Николая II. До 2002 года она возглавляла Институт культуры при посольстве Италии в Москве.
© Фото: предоставлено Мариолиной Дориа де Дзулиани
Мариолина Дориа де Дзулиани
"Я учила ее: когда автобус приходит, надо сразу — хоп! — прыгать. Советские автобусы были неизменно переполненными, и мешкать было нельзя: двери смыкались. Я вскочила в подошедший автобус, толпа утрамбовала меня, когда через окно я увидела Марину — она брошенной к ногам медвежьей шкурой плашмя в своей шубе лежала на тротуаре. Мы обе кричали, но никто нам, иностранкам, не помог", улыбается прекрасная венецианка.
Она выбралась на следующей остановке и бегом бежала назад к охваченной паникой подруге. Со второй попытки у обеих получилось сделать "хоп!", и они добрались до теперь известного дома Мурузи, где жили Бродские.
Квартира была настолько тесна, что родители прислонились к стене, чтобы дать пройти двум иностранным гостьям, рассматривавшим странное жилье — потолком была крыша самого здания, а стенами — стеллажи книг.
"Говорили обо всем, в том числе о том, что в Италии, в отличие от России, никакого культа поэта не существует. И вдруг мы поняли, что уже два часа ночи, и надо идти пешком в нашу гостиницу "Европейская". Это был единственный отель, где можно было жить. В огромных, как манежи, комнатах со старинной мебелью мы с Мариной, чтобы не потеряться, перекликались — "ты где?", "а ты где?"
На Невском мы были через час. Пусто, холод собачий — начало марта. Вдруг из мрака материализовались гэбэшники. Иосиф шепнул — "ни слова по-русски!" Они подошли к нам, взяли его за локоть и начали поливать таким матом, которого я еще не знала, хотя я уже неплохо говорила по-русски. Как я поняла, его прессовали за то, что он общается с иностранцами. Его арестовали и увели — вот так мы познакомились", — вспоминает Мариолина.
Капелька ли российской крови, переданная от бабушки-примадонны тому причиной, итальянская ли склонность к восторженности или мечта об утопии, но красавицу-венецианку влекло из ее сказочного города в холодную Россию. В страну, где она пила кипяток вместо чая и ела серый хлеб, потому что ничего не могла "достать". В начале 1980-х она писала в Москве диссертацию на тему памфлета князя Щербатова "О повреждении нравов в России". В специфику советского быта ей встроиться так и не удалось. Зато компания была прекрасная — выдающийся философ Мераб Мамардашвили, замечательный переводчик Лев Вершинин, точайший знаток итальянской культуры Цецилия Кин. 
"Я была в восторге от этих людей. Хотя Бродский и его друг Женя Рейн, который особенно ухаживал за иностранками, меня попрекали — "зачем они тебе сдались?"", — рассказывает графиня де Дзулиани.

"Предательство ткани"

Их вторая встреча случилась в Москве, и она не была случайной: Бродский разыскал Мариолину в библиотеке, гда она просиживала над книгами. Было уже ясно, что его изгоняют из страны. Он опасался слежки, говорил тихо и коротко о том, что непременно найдет ее в Венеции. Ей показалось странным, что он держался накоротке.
"Меня покоробило, что Иосиф обратился ко мне на "ты", хотя это была лишь наша вторая встреча", — признается его венецианская муза. Приверженка этикета разочаровалась в идеях построения социализма, едва ступив на землю СССР в аэропорту "Шереметьево". Ее пыл охладили серые мрачные стены и бдительные взгляды сотрудников, сверлящие прибывающих "капиталистов". 
"Онa былa действительно сногсшибaтельной, и когдa в результaте спутaлaсь с высокооплaчивaемым недоумком aрмянских кровей нa периферии нaшего кругa, общей реaкцией были скорее изумление и гнев, нежели ревность или стиснутые зубы, хотя, в сущности, не стоило гневaться нa тонкое кружево, зaмaрaнное острым нaционaльным соусом. Мы, однaко, гневaлись. Ибо это было хуже, чем рaзочaровaние: это было предaтельством ткaни". 
Спрашиваю Мариолину, о каком предательстве писал Бродский в "Набережной неисцелимых".
"Это он про Мамардашвили, с которым, клянусь вам, у меня ничего кроме дружбы, не было. Мераб был одним из выдающихся философов советского времени, ярким собеседником, умницей, отнюдь не "недоумком". Через Мераба я познакомилась с Александром Зиновьевым и многими другими диссидентами из тогдашней интеллектуальной элиты. И, конечно, он был грузин, а не армянин. Как не был архитектором мой муж — он был инженером и совсем не заслужил столь презрительной характеристики поэта", — говорит Мариолина.
Супруг "был aрхитектурной сволочью из той жуткой послевоенной секты, которaя испортилa очертaния Европы сильнее всякого Люфтвaффе. В Венеции он осквернил пaру чудесных кaмпо своими сооружениями, одним из которых был, естественно, бaнк, ибо этот рaзряд животных любит бaнки с aбсолютно нaрциссистским пылом, со всей тягой следствия к причине. Зa одну эту "структуру" (кaк в те дни вырaжaлись) он, по-моему, зaслужил рогa. Но поскольку, кaк и его женa, он вроде бы состоял в компaртии, то зaдaчу, решил я, лучше всего возложить нa товaрищей".

Мечта и явь

На первую же университетскую зарплату, полученную в Нью-Йорке, где обосновался поэт-изгнанник, он купил билеты в город мечты.
"Он хотел, чтобы я сняла ему палаццо! Не понимаю, откуда был такой размах у советского человека? Но найти для него палаццо было невозможно. Я сняла ему весьма трендовый тогда пансион, который совсем не пах мочой, как это упомянуто в книге", — рассказывает Мариолина. 
"Зaтем моя Ариaднa удaлилaсь, остaвив зa собой блaговонную нить дорогих (не "Шaлимaр" ли?) духов, быстро рaстaявшую в зaтхлой aтмосфере пaнсионa, пропитaнной слaбым, но вездесущим зaпaхом мочи…"
"Я не поселила Бродского в своем доме, потому что у нас шел ремонт. Но каждый день он приходил к нам и часто с нами обедал и ужинал. "Потолок… потолок… потолок", — повторял он, разглядывая мой дом. Потолки у нас были шестиметровые. В доме многое ему казалось китчем, что он также неизменно ставил мне в вину", — раздраженно поводит плечом Мариолина.
© Фото: предоставлено Мариолиной Дориа де Дзулиани
Мариолина Дориа де Дзулиани
Они оба любили стихи и выросли в городах, изрезанных каналами — Санкт-Петербурге и Венеции. Только он — под пронзительным ветром Балтики, а она – под ласковым бризом Адриатики. Красавица-аристократка и поэт из-за "железного занавеса", два полюса притяжения и отталкивания, две пересекшиеся линии судьбы, два не совпавших космоса. Плюс на минус?
"Общение с ним было пыткой — каждое утро уже "под мухой" он заявлялся ко мне, выкрикивая с улицы самые неприличные слова. Я очень боялась, что соседи поймут, что кричит наш гость. Он абсолютно не знал, как себя вести – был навязчивым, нарочитым. Все разговоры наши сводились к тому, что он меня "хочет". Это было тяжело и неприятно. 
Я видела, как в Питере женщины буквально падали перед ним на колени, там он был бог, миф. Но в Венеции была совсем другая жизнь. И та неделя была для меня кошмаром. В конце концов, я не выдержала, открыла дверь, схватила его за ворот и спустила с лестницы", — впервые признается Мариолина.
В СССР она снисходительно относилась к особенностям советского менталитета, находя сотни извинительных причин для неадекватного — на взгляд венецианской аристократки — поведения советских товарищей. Но у себя дома, в Венеции, она устала терпеть и извиняться перед знакомыми за "неординарность русских". Бродский был изгнан из дома де Дзулиани.
"Мариолина, в России Бродского буквально боготворили. А Вы лично, восторгались ли Вы его стихами? Вы разглядели в нем гения?"
"Я, безусловно, считаю Иосифа великим поэтом. Но лично мне больше нравится его проза", — говорит Мариолина.

Вычеркнутое имя

"Набережная неисцелимых" была написана Иосифом Бродским по просьбе знаменитого Консорциума Новая Венеция (Consorzio Venezia Nuova), который к Рождеству заказывал нетленку, воспевающую город: картину, скульптуру или эссе. В 1987-м году президентом этой ассоциации был нынешний сенатор Луиджи Дзанда. Недавно он поведал Мариолине, что именно он поставил условие Бродскому, чтобы в эссе не фигурировала фамилия де Дзулиани.
"Он позвал Бродского и сказал: "Вы с ума сошли, это известные венецианские люди, они подадут на вас в суд". Бродский ответил: "Я ничего не буду менять". Дзанда парировал: "Тогда вы не получите свои 30 миллионов итальянских лир". Бродскому позарез нужны были деньги, и в итоге он переделал книгу. Она была напечатана в последний момент, Дзанда нервничал, проект был на грани срыва. А первая рукопись "Набережной…" — с моим именем, — до сих пор хранится у него", — рассказывает Мариолина.
С тех пор Мариолина избегала встреч, зная даже, что поэт продолжал приезжать в Венецию. Дважды они  почти сталкивались на улице, но она резко меняла маршрут. Из Нью-Йорка продолжали приходить письма,  которые она хранит до сих пор. В последний раз судьба столкнула их 28 июля 1995 года в ресторане  гостиницы "Монако", оттуда открывается панорама Венеции. "У сына был день рождения. И вдруг он говорит: "Мама, кто этот человек, который так нахально тебя  разглядывает?" Это был Бродский. Он подошел и заговорил по-английски, я ему ответила по-русски, а он  мне снова по-английски: "Может быть, ты обиделась на мою книгу?". Он попытался объясниться, сказал, что  писал для того, "чтобы возобновить память". Говорили о банальном. Чао-чао. А через шесть месяцев он умер".

Больше, чем любовь

Мы сидим за столиком с женщиной, сорок лет назад распахнувшей перед Бродским город Вивальди, Тициана и Веронезе, открывшей перед поэтом двери элитарных домов, но не свое сердце. С тех пор каждое Рождество он летел из Нью-Йорка в Венецию, не ощущая смены времени в плавном скольжении хрустального шара на Таймс-сквер и отражении манхэттенских огней в свинцовых водах Гудзона. 
"Мариолина, а Вам не кажется, что, может быть, сорок лет назад эта разухабистость и бравада скрывала робость влюбленного поэта?"
"У меня в Америке есть очень близкая подруга, тоже славистка, которая живет там почти полвека. Она слушала лекции Бродского, которые он читал в Принстоне. А его "Набережную неисцелимых" она недавно прочла впервые, и тут же, потрясенная, позвонила. "Он очень часто говорил на лекциях о венецианке, не называя имени, а я не понимала, что это ты. Он говорил, что вас связывало нечто большее, чем любовь", — вот что сказала мне подруга. Я узнала об этом только сейчас", — признается Мариолина. 
Рождественская Венеция однажды и навсегда приворожила поэта скрипичными грифами гондол и окнами, на закате кажущихся рыбами, сияющими золотой чешуей. Она околдовала его сочетанием льда и воды, из которых в канун Нового года выходит время. Так он чувствовал. Полагая, что это единственный город на земле, который можно любить сильнее, чем женщину.
© Фото: Gianni Berengo Gardin, предоставлено Мультимедиа Арт Музеем
Джани Беренго Гардин. Венеция. Переправа от святого Тома, 1959 год. Фото из коллекции Паоло Морелло
* * *
"Свободна, — с безмятежной улыбкой определяет госпожа де Дзулиани свой нынешний семейный статус после нескольких замужеств. — Но влюблена".
Это она про своих троих мальчишек-внуков. А мой последний вопрос — про духи, те самые, окутавшие своим таинственным шлейфом их встречи и "Набережную неисцелимых": он угадал? 
"Да, тогда я любила "Шалимар"", — отвечает Мариолина.
Конечно, сорок лет назад в СССР сходили с ума по аромату "Клима", а в Европе царил "Шалимар", названный в честь Садов любви в зефирно-мраморных дворцах индийских махараджей. В дымке этих духов, как в легендах Востока, уже невозможно отделить миф от были, сладкий оттенок мандарина от терпкой нотки сандала.
"Отсюдa мои нaлеты в мой вaриaнт рaя, кудa онa тaк любезно меня ввелa. Во всяком случaе, зa последние семнaдцaть лет я возврaщaлся в этот город, или повторялся в нем, с чaстотой дурного снa", — писал поэт о городе, который его упокоит.
© Фото: предоставлено Мультимедиа Арт Музеем, Москва
Сергей Берментьев. "Иосиф Бродский"


Источник: ria.ru
Автор: Лариса Саенко
Переслал: Inna Konovalova
Внимание! Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции. Авторские материалы предлагаются читателям без изменений и добавлений и без правки ошибок.





РЕКОМЕНДУЕМ:

ТЕГИ:
очерки

ID материала: 18678 | Категория: Очерки. Истории. Воспоминания | Просмотров: 1974 | Рейтинг: 5.0/16


Всего комментариев: 2
avatar
1
Вот в этом и секрет России. В её прелестных женщинах, в её вояках-мужиках. И в её поэтах...У НЕЙ ОСОБЕННАЯ СТАТЬ, В РОССИЮ МОЖНО ТОЛЬКО ВЕРИТЬ...
avatar
2
Чтобы писАть стихи ,надо быть влюблённым, в состоянии влюблённости. Говорят Бродский был влюбчив, да , ведь он был из поэтов поэт. Любил он верно и пламенно всего двух женщин- Поэзию и Мадонну, у всех его других влюблённостей неуловимо(или явно) иконописные лица.
Единственный., неповторимый, гениальный,. живой всегда.


Мы уважаем Ваше мнение, но оставляем за собой право на удаление комментариев.
avatar
Подписка



Знакомства


Еще предложения
www.NewRezume.org © 2017
Главный редактор: Леонид Ходос
leonid@newrezume.org
Яндекс.Метрика Индекс цитирования
Сайт содержит материалы (18+)
Правообладателям | Вход