Точное время
Нью-Йорк:
Берлин:
Иерусалим:
Москва:
Поиск
Мы в соц.сетях
Главная » Очерки. Истории. Воспоминания » Очерки. Не всем известная мама Ниизвестного Эрика

Очерки. Не всем известная мама Ниизвестного Эрика

2015 » Сентябрь » 23      Категория:  Очерки. Истории. Воспоминания

Шрифт:  Больше ∧  Меньше ∨

 

Белла Абрамовна Дижур, - по профессии биолог, доктор наук, занималась генетикой. В одном из интервью Неизвестный сказал, что родом его отец был из оренбургских казаков. Белла Дижур, мама скульптора, поправила сына: не отец, а прадед Эрнста, и был он не казак, а кантонист, то-есть еврей, мальчишкой насильно взятый на службу в николаевскую армию и «отбарабанивший» там 25 лет. Его в армии крестили, а по возвращении он получил большие права как купец 1-й гильдии.

4638534_preview_3691608_150x0 (150x213, 8Kb)А мама скульптора до последних своих дней (она умерла в Нью-Йорке 16 февраля 2006 года, на 103-м году жизни) писала стихи, а за одну из поэтических книг даже получила престижную американскую премию. Не каждому дано перешагнуть столетний юбилей, да и не каждому выпало жить, получив две похоронки на сына, ушедшего добровольцем на фронт в 17 лет и «посмертно» награжденного орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». (Помните? – у Вознесенского: «Лейтенант Неизвестный Эрнст, / на тысячу вёрст кругом /равнину утюжит смерть /огненным утюгом...»). 


4638534_Neizvestnyijer (573x700, 202Kb)

— Правда, что Евтушенко помог вашей матери, поэтессе Белле Дижур, выехать за границу?
—Моя мама восемь лет была «в отказе». Я уже жил в Нью-Йорке, когда в очередной раз сюда приехал Женя. Я его попросил помочь ей выехать. Он сказал: «А я тебе не ОВИР». — «Женя, ты больше, чем ОВИР».
Тогда он написал письмо Андропову. Очень человечное письмо. У меня есть копия. «За что вы травите старую женщину? Не пускаете ее к сыну. Она так тоскует по нему». Смилостивились, выпустили маму и мою сестру.


4638534_274565609 (482x700, 27Kb)

Письмо Евгения Евтушенко (Из Википедии), адресованное Председателю КГБ СССР (1982-1988) В. М. Чебрикову:


«Дорогой тов. Чебриков! Христа ради прошу я Вас — отпустите 82-летнюю мать скульптора Эрнста Неизвестного к её сыну […] Белла Абрамовна Дижур — старейшая детская писательница, принятая еще Павлом Бажовым в ряды ССП в 1940 году, зла в жизни никому не сделавшая, и единственное ее желание — чтобы собственный сын закрыл ей веки, похоронил ее. Никаких военных секретов она не знает. Как бы ни относиться к Э. Неизвестному, но, на мой взгляд, негоже такому могучему государству, как наше, мстить ему через 82-летнюю, ни в чем не повинную мать. Великодушие еще никого никогда не унижало. Проявите же великодушие, жалость, незлопамятность, исконно свойственные настоящим русским людям…».


4638534_i4c084a117a037 (700x521, 57Kb)

4638534_1000350262 (200x260, 33Kb)

 

Через год после письма её выпустили из страны, не забыв, однако, сделать пакость «на дорожку» — внука пригласили в Министерство культуры, где книги Дижур (детские книги!) «отсортировали»: «Эти дозволяется вывезти за океан, а эти — нет, где-то тут таится скрытая крамола».


 

 

 

Белла ДИЖУР

 

ЕЩЕ О КАИНЕ


Авель, кроткое созданье,
Брата старшего любил,
Но, как сказано в преданьи,
Каин Авеля убил.
Он решил бесповоротно,
Что ему мешает брат
Сеять рожь за горизонтом,
Там, где зори и закат.
На земле тогда впервые
Пролилась безвинно кровь,
Ангелы полуживые
Не могли спасти любовь.
Каин жив. Тысячелетья
Мы едим его плоды,
Сохранились на планете
Преступления следы.
Где ты Дом семьи единой?
И куда любовь ушла?
Длится древний поединок
Добродетели и зла.

 

 

ОСЕ
29 марта 1998 года
1.
Твой сотый день рожденья отмечаю.
Душа родная! Где ты? Отзовись!
И к небу равнодушному взываю,
Стихом врываюсь в солнечную высь.
Мой добрый друг! Мой муж! Моя надежда!
Незримым духом посети мой дом!
Мне хочется, чтоб мы с тобой, как прежде,
Твой дивный день отметили вдвоем.
Ты чист и светел - заново рожденный,
К безмолвию небесному привык.
И святостью от мира огражденный
Забыл мой грешный, мой земной язык.
А я живу в тишайшем ожиданьи
Обещанного Господом свиданья
В тот одинокий, запредельный миг,
Которого мой разум не постиг.


2.
Плачут тонкие свечи
Всю субботнюю ночь.
Но ничто и никто
Им не может помочь.
Фитилёк обнажился
И беспомощно сполз
На мерцающий холмик
Стеариновых слез.


3.
Пока клубится дым воспоминаний,
Душа к душе тянуться не устанет.
Иду к тебе во сне и наяву,
По медленной реке к тебе плыву.

 

4.
Oт строки и до строки
Мчится вдохновенье
И, рассудку вопреки,
Плач стихотворенья.
В нем волторны голосок,
Посвисты свирели,
Все, о чем сказать бы мог
Стон виолончели,
О любви в моей судьбе...
Полной ожиданий,
Но ни слова о тебе
В будущем свиданьи.

 


* * *
Никак душе не спится,
В сомненьях изошла,
Рыдают ночью птицы,
Гудят колокола.
Но в щебетаньи птичьем,
В тоске колоколов,
Есть тайное величье
Туманных вещих снов.
Есть сладость одиночества,
Где только ты и - Бог,
Где он Свои пророчества
Познать тебе помог.
И стали утешением
Разгаданные сны,
Святым благословением,
Подарком тишины.


ГОРОДСКОЙ ПЕЙЗАЖ
1
Хорошо ли, плохо ли,
Я еще жива,
Под озябшим тополем
Влажная трава,
А (нежнейшей грации)
Рядом с топольком
Юная акация
Стынет под дождем.
Голуби грудастые
Жадно корма ждут,
Зонтики цветастые
Над водой плывут,
Деловое утро поднимает флаг
И летит над пропастью на добычу благ.
Помоги мне, Господи, душу сохранить!
Чтоб с утра до вечера без греха прожить.


2
Хорошо ли, плохо ли,
Я еще жива
И почти по-прежнему
Мыслит голова,
Не боюсь бессонницы,
Хлеб насущный ем -
И, как говорится,
Нет проблем.
Но в душе встревоженной
Поселился страх,
Ангелы крылатые плачут в небесах,
А у древней истины
Свой сухой отсчет:
Мир перелопаченный
Нас перерастет,
Закалятся в пламени
Вечные грехи,
Вновь из праха вырастут
Горькие стихи.


Декабрь 1999 г.


* * *
Последний год двадцатого столетья.
Безумный век трагических чудес.
На тайные вопросы нет ответа,
Лишь гром небес.
Но Богом рождена не на погибель
Моя неповторимая душа,
И разве мы с тобою не могли бы,
Эдемскою свободою дыша,
Цветами обновить Священный Сад
И мирно жить, как с братом брат.
Но пуст Эдем.
Колючками зарос,
В потоке слез.

 

Декабрь 1999 г.
 

* * *
Пусть какой-нибудь святой
Обо мне помолится,
Потому что я живу
За околицей,
За околицей современности
И ее космических ценностей.
Не постиг мой разум убогий
Сатанинских ее технологий
И ее избыточной сытости,
И ее бесстыжей открытости...
Ископаемый робкий предок
Дремлет в логове людоедов.


Июль 2000 г.


* * *
Вижу мир, как в полусне,
Не пою, не плачу,
Будто бы отныне мне
Мир иной назначен.
Мир неведомой страны
Перевоплощений,
Будто вижу те же сны
В новом измереньи
И хочу, чтоб в час последний
Рядом был со мной
Наймудрейший собеседник,
Но - глухонемой!
Погрустит у изголовья...
Я при нем усну.
Отойду от пустословья
В Божью Тишину.


Август 2000 г.

* * *
Я плавлюсь, как зажженная свеча
В том запредельном африканском зное,
А голова пустая горяча
И болью, перепуганная, ноет.
Спасти могла бы долгая зима
С ее сибирским изобильем снега,
Но память воспаленная сама
Казнит картиной давнего побега.


(июль 2002)


* * *

Сухие колодцы, сухие сады,
Усталые женские лица.
Мы ждем, не дождемся прохладной воды,
И плачут пустые глазницы.
Лиловая туча гремит за окном
И молнией угрожает,
Соленые ветры врываются в дом
И пахнут, как рыба живая.
Молекулой влаги лаская глаза,
Блеснет, загремит и взорвется гроза,
И небо обрушит громаду воды
На головы наши и наши сады.


(июль 2002)


* * *
Не приучена молиться,
Господи, меня прости!
Рождена я мастерицей
Словом кружева плести.
Подари мне десять спичек
И зари вечерний свет,
Сочиню сонет отличный
На молитвенный сюжет.
И на согнутых коленях
Приползу покорно в Храм,
Чтоб своё стихотворенье
Положить к Твоим Стопам.


(май 2003)


Людочке


Я зажгла ханукальные свечи
В предуказанный свыше срок.
Детской памятью нежно отмечен
Этот праздничный огонек.
Никогда, никогда не забуду
Ту стихию любви и чуда,
С тем трепещущим шепотком,
Наполнявшим отцовский дом.
Помню всё. Но душа устала
— Зарастает тиной река.
Тают свечи. Душа устала,
И молитва моя горька.
Моя география
Три-четыре остановки
За бревенчатой Мельковкой,
Через город русской славы,
Мимо синей Даугавы,
Бездорожье переплыв,
Приземлилась в город-миф.
Дышит влагою нью-йоркской
Неба узкая полоска.
Стоэтажные дома.
И решетки. Как тюрьма.
Ночью здесь никто не спит,
О любви не говорит,
Миф, лишенный сновидений
Выше меры деловит.
Но, себе на удивленье,
В том пространстве деловом
Для своих стихотворений
Я устраиваю дом.
Здесь светло и одиноко.
Строчкам строгий счет веду,
Вспоминаю без упрека
Неизжитую беду.
Три-четыре остановки
От Нью-Йорка до Мельковки
И на каждой остановке,
Легкой рифмою шурша,
Обновляется душа.


* * *
Со мной легко общаются собаки.
Лохматыми ушами и хвостом
Они мне шлют приветственные знаки
И лижут туфли жарким языком.
Есть среди них ходячая реклама
— Красавица в одежке голубой,
Ее выводит старенькая дама,
Гордясь собакой больше, чем собой.
И есть еще собака Маргарита,
Медалями всемирно знаменита,
Высокая породистая леди,
Мы с ней дружны, как добрые соседи.
Но всех милее черный колобочек.
Он постоянно чем-то озабочен,
Прильнет к ноге и жалобно скулит,
Он что-то мне по-русски говорит.


* * *
Простудой голос сорван.
Какая благодать!
Простуженное горло
Позволит промолчать.
На ахи-охи близких
Лишь голову склоню.
Я в помышленьях низких
Себя одну виню.
Но полного смиренья
В душе усталой нет,
А наши говоренья —
Лишь суета сует.
Я под платок пуховый
Упрячу грешный рот.
Несказанное слово
Пусть болью прорастет.
Людочке
Дитя мое. Ты мне — подарок Божий.
Я без тебя и день прожить страшусь.
И нет на свете ничего дороже —
Твоей любовью на земле держусь.
Но старая душа эгоистична,
И свой микроскопический недуг
Выплескивает жалобой привычной
На молодых, доверчивых подруг.
Закономерно плоти увяданье.
Закономерно мысли угасанье.
Закономерна старости пора —
Она, как одуванчик, не мудра.


 

Евгений ЕВТУШЕНКО

И вот «Бабий Яр», мной написанный,
над шаром земным полетел
позорно замолчанной истиной
и стоном закопанных тел.
Охрана моя добровольная
со мной обращалась на «вы» –
команда МЭИ баскетбольная
из дылд самых нежных Москвы.
Но в русскость мою всем ли верилось?
И, чтоб уязвить поверней,
спроворили жлобскую версию,
что я – это тайный еврей.
И надо же так обезбожиться,
упасть до ничтожества столь,
когда и представить не можется,
что боль всех людей – наша боль.
Кровей у меня до двенадцати,
и в странах любых есть мне кров.
Ну что ж, принимаю все нации
я в гостеприимную кровь.
А мать Неизвестного Эрика
звонила: «Писать мне кому?
Мне нужен мой сын – не Америка,
да вот не пускают к нему».
Овировские невыпускатели
по принципу «башли гони!»
ломали мазилок, писателей
и дедушек с бабушками.
В дежурках с красотками баловались
и всё приводили в ажур,
но даже и взятки побаивались
за эту, за Беллу Дижур.
Тогда уж ей было за восемьдесят.
Заметили, что от обид
она никогда не заводится
и служащим не грубит.
Была она невыпущальная.
Я всё же усовестил их.
Им было прощенье печальное
в глазах ее, столь молодых.
Великая эта женщина,
дожив до столетних седин,
в Нью-Йорке шепнула мне: «Женечка,
а знаешь, ведь ты мне как сын».
Мы вместе нигде не обрамлены,
но Эрик и вы – мне семья.
Спасибо вам, Белла Абрамовна,
еврейская мама моя.

 

http://jig.ru/index4.php/2012/02/20/ne-vsem-izvestnaya-mama-neizvestnogo.html 



Источник: www.liveinternet.ru
Переслал: Yakov Perepelitsky
Внимание! Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции. Авторские материалы предлагаются читателям без изменений и добавлений и без правки ошибок.





РЕКОМЕНДУЕМ:

ТЕГИ:
очерки

ID материала: 10992 | Категория: Очерки. Истории. Воспоминания | Просмотров: 833 | Рейтинг: 5.0/3


Всего комментариев: 0


Мы уважаем Ваше мнение, но оставляем за собой право на удаление комментариев.
avatar
Подписка



www.NewRezume.org © 2017
Главный редактор: Леонид Ходос
leonid@newrezume.org
Яндекс.Метрика Индекс цитирования
Сайт содержит материалы (18+)
Правообладателям | Вход