Точное время
Нью-Йорк:
Берлин:
Иерусалим:
Москва:
Главная » Очерки. Истории. Воспоминания » Тройной фронт. (рассказы о войне) Продолжение

Тройной фронт. (рассказы о войне) Продолжение

2014 » Март » 25      Категория:  Очерки. Истории. Воспоминания

Шрифт:  Больше ∧  Меньше ∨

« Невский пятачок»
(Дмитрий Каретников, старшина морской пехоты. 
Балтийский флот.)

Про Невский пятачок слышал?  Там земли сантиметра нет – все железом накрыто.
Там народу перемололи больше, чем на всем Ленинградском фронте. 
Ночью от Невской Дубровки на понтонах переплыли. Половина на дно. А с выкладкой, с боекомплектом  - сразу  под воду. Без звука и не барахтались. Думали: самое страшное переплыть Неву.  А самое то страшное – впереди.  Сразу с берега в атаку пошли, и как раз на пулеметы. 
Минут через пятнадцать от нас рожки да ножки.  А тут к пулеметам минометы подключились. А выбито все как на столе после пьянки.  Деваться некуда!  А он шпарит огнем. Так, чем спасся?!

Рядами и кучами горы трупов лежат. Наших. Я сначала за такую гору залег. А он как начал бить по площадям – то есть разрывы мин и спереди, и сзади, и с боков.  Уж не знаю, как я под эту гору залез  и только слышу, как в трупы  осколки шмякают. Целый день под трупами лежал. Обстрел то ни на минуту не затихает.  Если бы не покойники – хана. Вот так  мертвые спасали живых. Ночью стихло чуть-чуть. Вылез, оттянулся к нашим. Там траншея была. Норы такие железом разным накрытые. Целых двое суток немцев отбивал. Пытались в контратаку вставать – не дает! А места топкие  - танкам не пройти – тем и спасались, а так бы он нас в Неву сбросил. Артиллерия, конечно с того берега поддерживала… На третий день меня ранило. И поволокли на лодке назад в Невскую  Дубровку. И еще половина  на дно. Так что я, считай – три раза уцелел. И видишь седина – вот не на висках, а  тут, на темени -  хохол, будто краской белой мазнули… Это с памятка с  Невского пятачка… С тех трех дней. А было мне девятнадцать лет. 

Но мы свою задачу выполнили. Оттянули на себя немцев. И держали. Вперед идти нам  возможности не было. А держали, как псы! Знай морпехов! Они, небось, так стоять не могли.  Когда мы их в Кенигсберге  достали, у них много как лучше укрепления были, чем на пятачке, а сдались! Кишка против нас тонка! 

Но тяжело было. Тяжело. Однако прорывать блокаду почти, что от Невского пятачка начали. И прорвали. Правда, почти через год. Даже больше. Ранило меня в октябре 41 го, а прорывать блокаду пошли 12 января  1942 го. По льду. Я уже и второй осколок получил за год и  опять подлечился. В первом эшелоне через Неву на Марьино шел. Блокаду здесь прорывали мы – моряки. Морпехи!. 

Усиленный лед
Я знал о  том, как  шла через Неву  морская пехота и курсанты  морских военных училищ , прорывать блокаду. Мне виделись их черные шинели и шапки ушанки и ботинки, вязнущие в снегу.  Я даже написал песню. И пел в концертах:
Ах вы , тоненькие мальчики в шинельках черных,
Строевые, 
рядовые  - плохо обученные.
Как вы шли, 
                               как шли  цепочкой тоненькой…
             По винтовке на троих -  врагам на смех…
             И на белый снег
                                  вас поклали всех
            Черной ленточкой на белый Невский снег…
И однажды в зрительном зале на моем концерте закричал – зарыдал какой-то седой человек, с пустым рукавом: «Я там был! Я там был!»

И мне стыдно, потому что я этим гордился…
             Особенно стыдно – потому, что сочиненное мною – вранье! 
Моряки, действительно, полегшие в большинстве своем при прорыве блокады, шли совсем не так. И блокада под Марьино, прорывалась совсем иначе, чем я себе представлял. Об этом рассказал Доктор физико – математических
Евгений Петрович Чуров 
В 1942 году курсант ВВМУ им. Фрунзе.

- Без танков немецкую оборону не прорвать, это было ясно.  Значит нужно каким-то способом  доставить на левый берег  танки. Нас  четырех лучших математиков училища с выпускного курса  посадили техническое обоснование обсчитывать. Вроде все обсчитали. Получается, но только при  наличии усиленного льда. То есть лед нужно чем – то накрыть, вроде как арматура –наполнитель, и  сверху еще льда наморозить.

Ну, и естественно, по морской традиции , если это наш проект – нам его и исполнять. Вечером подвезли на правом берегу такие вроде короба из бревен  клетки и солому.  Начали выдвигать эти  короба на лед  в них солому и рядом солому на лед и водой сверху. А мороз под сорок –сразу схватывает. Метель метет. Прекрасно! Мы вчетвером на самом острие этой гати: берем – укладываем, берем – укладываем,  дальше на солому воду помпой качают. Курсанты  на морозе бушлаты скинули -  дымятся. Все в темноте. Метель, Слава Богу!  Выложили под самый берег.  Переправа парит – вода замерзает. Успеет схватиться – не успеет! 
Под утро ветер не стих, а метель улеглась – поземка по льду метет. Рассвело.
И тут как немцы дали! И наши -  из всех стволов! 

А с того берегам по нашей гати валом  моряки. Их  осколки косят, но все равно валом идут. И за ними  по гати – танки. Мы стоим, замерли – пройдут не пройдут…Так и кажется что провалится лед и танки только пушками мелькнут.  А они валят прямо по убитым!  Им же с гати ни в лево ни в право!  Первый проскочил, с той стороны еще идут! Ползут, пушками качают…  Морпехи прут и по дороге, и по льду. И двумя  черными ленточками вдоль  нашей дороги  ложатся:– голова ноги, голова ноги. Между ленточками  наша дорога цвета  клюквенного киселя – флаг такой с двумя траурными каемками. 

Первый танк  на берег залез, второй …

Не помню, кто сказал:  
Ну, теперь все!
Тут нас и накрыло! Николая в руку – мне в живот  осколок! Уже в госпитале, в Вологде, узнал, что блокада прорвана. Нам все четверым ордена дали, лейтенантские погоны.  И переправу эту засчитали, как дипломную работу. Но я уже вернуться на флот не смог – не годен. Пришлось заниматься математикой.
Мы с тех пор каждый год вчетвером встречаемся 12 января. В наш главный день.

Виктор Алексеевич Федоров.
Война.
( воспоминания блокадного мальчишки) 

22 июня 1941 года было воскресенье. Мы с тетей Верой поехали за город в Пушкин. Там узнали, что началась война.
Началась страшная паника. Все кинулась на вокзал. Народ брал штурмом вагоны, стараясь уехать в Ленинград. Доехали мы благополучно. Дома ждала расстроенная мама. Жили мы на проспекте Обуховской обороны около сада имени Бабушкина. Все взрослые были очень расстроены, а мы, ребятишки, думали, что война быстро закончится.

Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, враг продолжал лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность. Как мы знаем, блокада началась в сентябре 1941 года. Это было неожиданностью для нас.
Начались тяжелые дни для людей нашего города. Сгорели Бадаевские склады с продовольствием. Самые тяжелые годы были 1941-1942 включительно.
Люди начали голодать, опухать от голода, умирать.
Карточки.

Однажды, я зашел к деду и бабушке и прилег отдохнуть. Через некоторое время зашла мама, и мы стали собираться домой. В это время я обнаружил, что у меня пропали продовольственные карточки. Я спросил бабушку, не брала ли она их, но она сказала, что, наверно, я их потерял. Расстроенные мы ушли домой. В то время, оставшимся без продовольственных карточек,  грозила неминуемая смерть от голода.

Через месяц после этих событий пришел дед и сказал, что бабушка умерла. Мы с мамой пришли к ним, чтобы похоронить ее. И когда мама подняла подушку, там оказались наши карточки. После этого мама  сказала деду, что хоронить не будет. И мы ушли.
Через два дня дед пришел к нам и попросил, чтобы я отвез бабушку. Я положил бабушку на санки и отвез ее в церковь, которая находилась на месте станции метро Ломоносовкая. Там собирали всех умерших.

Люди умирали прямо на улицах. Мы с другом Колькой стояли в очереди за хлебом, и когда очередь стала двигаться , он упал и умер.  Я привез его домой. Его мать тете Настя заплакала и сказала, чтобы я отвез его в церковь. Потом я много отвозил умерших. 
До войны мы жили неплохо. У нас были неплохие вещи и благодаря им, мы выжили, когда бабушка украла у меня карточки. Мы вещи меняли на продукты. Я сам менял теплые рукавички на продукты.
У нас была соседка Мария Ивановна. Один раз я зашел к ней – она жарила лепешки из детской присыпки на вазелине. Я попробовал, и мне понравилось. 
В саду имени Бабушкина стояла кавалерия.

Во время обстрела в комнату деда попал снаряд, и деда убило. Я тоже отвез его в церковь.
Мы часто с ребятами дежурили на крыше во время бомбежки. Мы с другом погасили две зажигательные бомбы. Одна бомба разорвалась около нашего дома. Были выбиты все стекла, и пришлось окна заделывать досками.
Моя мама работала на заводе им. Ленина, там давали доп.пайки. Один раз, когда я там был, наши летчики сбили немецкий самолет. В этот день был большой  налет и мы с трудом с мамой ушли домой. 

Отец.
Время было очень тяжелое. Взрослые записывались в ополчение. Мой отец  Федоров Алексей Антонович и двое моих дядей записались в ополчение. Их отправили в район завода «Большевик», где собирались все ополченцы и пошли они в сторону Рыбацкого. Мы с мамой проводили их и вернулись домой. И началась блокадная жизнь.
Несмотря на блокаду, мы, дети, пошли учиться в школу на Ивановскую улицу.  Когда возле школы взорвалась бомба, занятия отменили. Мы, ребята, помогали взрослым, чем могли. Дежурили на чердаках, помогали ловить ракетчиков.

Однажды, соседки пришла к маме и сказала, что в госпитале много раненых ополченцев. Мама поехала в госпиталь и нашла отца. Он был ранен и лежал там. Она привезла его домой, и он был у нас, пока не поправился. Спал он у нас на плите. На самом теплом месте. 
После этого он ушел в часть, которая стояла в селе Рыбацком. Мы ходили в Рыбацкое навещали его  там, пока их не отправили на фронт..

Я пошел работать.
В конце 1942 года я устроился учеником монтера на 5-ю ГЭС и стал там работать. Ходили на работу пешком. Это почти 8  километров.
Когда я пришел в цех меня коллектив встретил очень радушно. Бригада наша состояла из 7-ми человек. В ней были спайщик Осин Борис. Михайлов Виктор и другие товарищи. Через полгода я работал дежурным монтером. У нас на телефонной станции работало 9 телефонисток. Они тоже работали в смену.

При артобстрелах и бомбежках часто выходили кабели из строя, и нам приходилось их восстанавливать. Мы очень старались. Однажды после очередного ремонта кабеля , мы устроились в траншею отдыхать. Мастер Попов увидел, что мы  там находимся и сказал чтобы мы шли в район станции. Когда мы  оттуда ушли, в эту траншею попал снаряд ,а мы все остались живы.

После этого меня направили к мастеру Китаеву на аккумуляторные дела и обслуживание электрочасов. Меня послали в Ленэнерго, где я проходил курс обучения. Там были хорошие мастера.
Еще мы занимались зарядкой аккумуляторов. Около станции стояла зенитная батарея, для которой мы заряжали аккумуляторы для приборов. Я часто ходил на эту батарею и носил туда аккумуляторы, где меня подкармливали.

Кроме того, к станции подходили подводные лодки, где мы тоже заряжали аккумуляторы. Мы часто ходили на задний склад, на погрузку торфа, где нам давали стахановские талоны на питание. Еще мы ходили в совхоз «Красный Октябрь» и там помогали совхозникам.
Рыба.
Однажды нас вызвали в комитет комсомола и спросили, кто умеет работать на веслах. У моего деда была лодка, и я умел управлять лодкой. Мы думали, что нас возьмут на флот. Но нам предложили ловить рыбу – корюшку. И мы ловили для рабочих станции.
5 –я  ГЭС

Станцию часто бомбили. Это была единственная станция, которая работала на торфе. Некоторые снаряды попадали в Неву. После бомбежки вся Нева была белая от рыбы.
На станции работали люди – герои, чтобы  давать  электроэнергию для города. Они работали по 12 часов. Как известно, станция была построена еще до войны немецкими инженерами и немцы знали все ее объекты. Частые обстрелы не давали нам работать.  Несколько снарядов попали в котельную и в машинный зал. А один снаряд попал в пульт управления.

Когда были сброшены две авиабомбы весом каждая по одной тонне, станция остановилась.
Приехала комиссия и определила, что  есть трещины фасада станции.
Приезжал сам Жданов и было принято решение станцию запустить! И мы продолжали работу.
Моя мама на войне.
Лишенка

Конечно, я  медсестрой быть не собиралась. Певицей хотела стать и способности, говорят, были большие. Голос, внешность…  Но, ведь – лишенка. Папа – священник, да еще из казаков. «Лишенные прав, чуждый элемент». Ни учиться, ни работать. Все двери закрыты.
Боря – брат Сталину письмо написал. Это отдельная история. Так его служить в армию взяли, в училище военное попал. Но, он 1904 года рождения – успел гимназию закончить. А я на пять лет моложе, меня уже отовсюду  выгоняли. Чуждые. Вот интересно:  уголовники назывались – «социально близкие». А  интеллигенция, духовного звания, дворянство, купцы, казаки  - «чуждые»… Ну, в общем, так то оно, в сущности, и было.

В двадцатом году в станице – голод. Привезли американскую помощь. Американец к нам в школу приехал – розовый такой, в очках. Добрый – предобрый, видать. Глазками близорукими под очечками помаргивает. Ну, как Пьер Безухов. Толстый такой, большой. 
Увидел меня – заморыша, за руку взял, к сундукам своим подвел. Выбрал самое красивое платье – голубое с лентой, как раз мне под цвет глаз. Велел мои лохмотья скинуть. А у меня  одежка – из занавески сшитая. Крестная  соорудила. Велел  новое платье надеть. Оно мне как раз, как влитое. И шло очень. Американец все ахал да приговаривал: «Гуд, Гуд, Вери гуд». И ручкой на прощанье помахал: «Мол, иди домой обрадуй папу с мамой». 

Квартала от школы не отошла – догоняет меня десятиклассник – комсомолец.  
- Снимай! Это не вам буржуям недорезанным. Лишенцам! Это – пролетарским детям.
Прямо тут, на улице, и раздел. Хорошо я свое платьишко не выбросила – домой несла, рло ли, мол, пригодится, так было во что переодеться. А то бы так в панталошках самодельных, по улице бы и сверкала. Казачка! Дочь священника!

Я даже не плакала. Только с неделю у меня глаза горели, будто их наждаком натерли.  Очень жалела, что меня папа с мамой в этом американском платье не увидели.  
Так что, о том, чтобы петь – я только мечтала. В церкви пела, но ее закрыли. Потом в кружки хоровые ходила – выгоняли. В Москве в консерваторию отважилась – пошла. Спела – понравилась. Но музыкального образования нет. Нужно, сначала музыкальное  училище кончить. А там как документы увидели, и слушать не стали… Лишенка.
Из станицы уехать  удалось. Мамин брат, дядя Володя, помог. Но работы то нет. Я уж и нянькой, и портнихой…  И на завод пыталась поступить, и метро строить – не берут. 
А тут и  дядю Володю, куда –то из Москвы перевели. Мне и жить негде. Взяла я чемоданчик свой, пошла на бульвар, как раз напротив церкви Никольской.  На скамейку села и сижу –замерзаю. Плачу да молюсь:

 – Никола угодник, заступник, помоги… Я смерти не боюсь, вот сейчас усну и не проснусь. Только папу с мамой жалко.
И уж совсем закоченела. Вдруг меня какая-то женщина за плечо трясет.
- Проснись? Проснись! Замерзнешь…. 

Притащила меня к себе домой. Ангел мой, спаситель -  Мария Сергеевна. Она с сестрой Варварой Сергеевной жила – обе сестры милосердия еще с первой мировой войны. Отогрели, накормили. Уж какими правдами-неправдами, а на работу меня устроили в больницу. Сначала санитаркой, потом -  курсы медсестринские закончила – стала хирургической медсестрой в гнойном отделении. 
И жила я у них  пять лет. Пока  Боря – брат  капитана не получил, да его в Ленинград служить не перевели. Да папа – умер. Вот он нас с мамой к себе и перетянул. Как ему это удалось – не знаю.  Как раз под самую Финскую войну, да под блокаду.

Я все мечтала певицей быть. Все – то в хор, то в кружок какой… Думаю, вот стану певицей, про медицину и не вспомню. А вот уж сорок шесть лет – медсестра.  И самое мое это дело. И родилась, видно, я для того, чтобы  сестрой милосердия  быть.
И вот удивительно: мне сейчас кажется, что я всегда знала, что сестрой милосердия буду. В Гражданскую войну у нас прямо в станице бои шли. То белые, то красные. Один раз даже так  получилось, что одна сторона улицы белые – а другая красные.

А папа брал крест выносной, поднимал над головой, чтобы стрелять перестали, и на улицу выходил с женщинами – раненых собирать. И всех несли к нам в сад. Так в саду под яблонями и лежали рядами. Сад белый в цвету, и они все в белом, в рубахах, в кальсонах, в бинтах…
Я  им пить носила. Кто мог из чашки, а кто -  только с блюдечка. Помню, на блюдечке кровавая подковка от губ оставалась. След.  Я боялась отмывать. Папа отмывал. Отмоет,  нальет чайник:

- Иди,  доченька. Иди, я тебе по силам воды в чайник налил – не полный. Поднимешь. Ступай, моя хорошая,… Они пить хотят. Страдают. Помогай, доченька.
Вот когда моя первая медицинская служба началась, конечно, я тогда этого еще  не понимала… Я тот след кровавый на блюдечке – всю жизнь помню. Это мне такой знак был. Это моя судьба. 


Автор: Борис Алмазов
Внимание! Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции. Авторские материалы предлагаются читателям без изменений и добавлений и без правки ошибок.







ID материала: 3091 | Категория: Очерки. Истории. Воспоминания | Просмотров: 1281 | Рейтинг: 0.0/0


Всего комментариев: 0


Мы уважаем Ваше мнение, но оставляем за собой право на удаление комментариев.
avatar
Подписка



Поиск
Мы в соц.сетях
www.NewRezume.org © 2017
Главный редактор: Леонид Ходос
leonid@newrezume.org
Яндекс.Метрика Индекс цитирования
Сайт содержит материалы (18+)
Правообладателям | Вход