Точное время
Нью-Йорк:
Берлин:
Иерусалим:
Москва:
Главная » Очерки. Истории. Воспоминания » Тройной фронт. (рассказы о войне) 2,3 и 4-й рассказы

Тройной фронт. (рассказы о войне) 2,3 и 4-й рассказы

2014 » Март » 19      Категория:  Очерки. Истории. Воспоминания

Шрифт:  Больше ∧  Меньше ∨

«Кавалерия ходит по прямой!»

Я прочитал  имя отчество и  фамилию врача-венеролога и толкнул дверь его кабинета.
- Первый раз у нас? – спросил, поднимая красивую седую кудрявую, аккуратно причесанную, голову врач,  - Ну что ж… Лиха беда начало.
Перед ним на  краю стола выстроились одинаковые  двухсотграммовые баночки с анализами мочи. Левой рукою, раскрыв мою историю болезни, правой он  взял одну из них,  глянул на меня ласковыми серыми глазами, провозгласил:
- С почином вас! – и со вздохом отхлебнул.
- Но в истории болезни ничего нет,  – сказал он, изучая мою карточку, – Ну что вы так взъерошились? Это – пиво. Не дают  в жаркий день благочестивому человеку пивка выпить, без отрыва от производства, заметьте, … Вынуждают идти на обман. А где мы прячем соломинку?  В стоге сена. Здесь разница только в том, что у меня в это в этой банке пиво до употребления, а в остальных банках после… В чем ваше несчастье?
- Да вот вторую неделю хожу…
- Ну, голубчик… Это вам без привычки тяжело. Морально. Болезнь как болезнь, не хуже  других. Тем более вы – юноша и холостой. У меня тут старичок  в 85 лет сподобился. «Я вызывал «Невские зори» помыть окна. И вот теперь имею удовольствие за 189 рублей 56 коп.» - изобразил он неведомого мне старичка. -  Внешне сетует, но горд - без меры. И вообще это такая же необходимая человеку функция, как есть, пить и спать… 
- Я вторую неделю не работаю с конем…У меня  лошадь застаивается! А врач не разрешает… И диагноза не ставит…
- Как?… - доктор изменился в лице, и серые глаза его увлажнились. – Как? В Ленинграде еще есть лошади?! Боже мой! Голубчик! Дорогой мой! Я же бывший командир эскадрона! Сабельного эскадрона. И были еще и пичные - с пиками… Я – мастодонт. Осколок прошлой эпохи. Боже мой… А болезнь вашу я мигом исправлю. Но в следующий раз в чем мать родила  коня не купайте. Коня  положено купать, пребывая в сподниках или хотя бы в трусах, во избежание ваших последствий. Конечно, мой коллега догадаться не может. Он же в кавалерии не служил… И вообще, как говорится, «штафирка».
И началась с этого момента наша многолетняя дружба и мой непрекращающийся восторг перед  человеком, кому выпала страшная доля быть на фронтах Великой Отечественной  кавалеристом. 

Орден.

–   Помните у Бабеля в пьесе «Закат» есть  брат Мишки Япончика – Левка гусар. Так вот это я. Правда, папа у меня не биндюжник, но в том смысле, как Левка там говорит: «Если еврей – гусар, таки он уже и не еврей!»  
Я вырос Питере, ходил в дом пионеров. Ах, какая там была комната сказок! Палехские мастера расписывали. А я ходил в клуб «Дерзание». Что, вы тоже? Замечательно! Мы были помешаны на Пушкине. И вдруг, говорят, что мы все мальчики из клуба будем сниматься в фильме «Пушкин»! Как раз  накануне юбилея. Мы  чуть не всего Пушкина наизусть! По Евгению Онегину – семинар! Приехали в Царское село и  целый день по лестнице Камероновой галереи бегали. Оказывается,  играли ноги лицеистов. Я потом кино смотрел  - очень  талантливо сыгранны ноги, но, к сожалению, которые мои – не определить.
Война началась, я – студент. И в октябре.… Уже с продуктами было очень плохо. Я как раз прибежал домой, проститься.… И папа заторопился, «мне надо в больницу, в больницу…» И ушел. И свою котлетку из сушеной морковки мне оставил. Я только потом заметил. В блокаду он умер. А меня на барже через Ладогу.  Очень бомбили. И в Тамбовское кавалерийское училище. Через три месяца – лейтенант. Вы ж понимаете – за три месяца можно научиться отличать, где у лошади голова, где хвост, но не уверенно… 
Еду на фронт. Купил  бурку. Хороший револьвер обменял на маузер. Полный идиот! Этот маузер постоянно заклинивало. Лошадь, вы не поверите, сивая. Сколько лет  не определить. Но я то -   в бурке с маузером на белом коне! Медный всадник! Полный Чапаев!
Пока в  вагоне ехали еще ничего. А выгрузились, я  повода не выпускаю – боюсь коня потерять. Прибыли на передовую. Растолкали кого – куда офицерами связи. Являюсь к командиру полка. На передний край. Естественно верхом – боюсь коня потерять. Идет бой. Всем не до меня
Командир говорит: 
- Куда же мне тебя девать? Кавалерии уже никакой нет. Слушай, скачи вооон туда. Там батарея минометная без офицеров.  Я уже двоих посылал – не дошли. Снайпер сшибает по дороге. 
Я коню – шпоры. А шпоры купил заказные – как у мушкетера. Хожу из за них в раскоряку. Но Бог дураков бережет. Я предполагаю, что у снайпера винтовка была в станке – рассчитывал на ползущих. Он же не ожидал, что какой-то идиот на коне поскачет. В общем, я доскакал.  Стоят четыре миномета в ложбинке за  горкой. Первый раз в жизни вижу минометы. Командует батареей сержант.
- Какие будут приказания?
А я, ну, же полный идиот, рассуждаю логически:
- Что ж говорю, вы тут за горой спрятались. Вам же не видно куда стрелять! Давайте на гору.
Выперлись на гору. Сержант говорит:
- Товарищ лейтенант,  я угол менять не умею. Я всего второй день воюю и, вообще,  я –радист, а не минометчик. 
 Но я же  на белом коне! Доскакал! Мне море по колено. 
- А ну, - говорю – киньте парочку ваших штучек! 
Поприкинул по разрывам – пальцы   уголочком развел… «Выше, ниже, давай-давай…» Над нами  немецкая артподготовка. Вся за гору. Нам хоть бы что! 
Только угол  миномета в мои пальцы веером вписался, немцы в атаку идут:  танк, два бронетранспортера  и, как потом выяснилось, до батальона пехоты.  И нагло так идут. Они же знают, что тут никого! А все что за горой артиллерия смолола! Ну, я подождал, пока они  подойдут, куда наши мины падают, и, естественно, на белом коне шашкой отмахнул: 
Огонь! 
И как ни удивительно, очень удачно. И танк горит. И бронетранспортеры – мордой в землю,  и весь батальон – всмятку. Все поле перевернули, как вспахали! Тут связной прибежал – «Отходить». А у нас и мины кончились. Идем обратно – гордые! Я на белом коне впереди! Проходим, где под горой  до меня батарея стояла – там живого места нет. И все ящики пустые, что мы оставили, в мелкие щепки!
- Видите, - говорю, - придурки, что бы с вами было, если бы мы на горку не поднялись!
В штаб приехал – с коня не слезаю! Докладываю: так и так…
Командир полка -  аж трясется!
- Вот что, голубь мой, сизокрылый!  Орден я тебе дам, но к минометам, чтобы близко не подходил… Твое счастье, что немец, который тебя ловил, очень грамотный военный… Он все  перемолол, где ты мой стоять…Но ему в голову придти не могло, что ты минометы на гору вытащишь и вниз стрелять будешь.
Как ни странно, орден дали. Так что, когда я в кавалерию влился, был я уже орденоносец.  А кавалерия подошла специфическая. Казачья добровольческая сотня непризывных возрастов. Старики. Я как увидел, как они на конях сидят, быстренько сообразил, что мне  тут со своим орденом лучше помалкивать.
Построились. В седлах чуть ли не чай пьют. Ну, родились на конях!
- Отцы! – говорю, -  Врать не буду. Воевать не умею.
- Видим,  – говорят, -  сынок. Хорошо, что сам сказал. Ты за нами примечай да поспешай, вот оно и ничего будет. 
Вот так и воевал. Так и наступать начал,  и донаступал до Самарканда. Там пополнялись. Разумеется, в основном, узбеками. Да ничего. Ребята, как ребята. Сложно отучить их ногами болтать, а то едут на конях, как на ишаках… 

Казак Полторашапкин.

Среди  пополнения он выделялся тем, что приехал не верхом, а на подводе с сеном, запряженной двумя лошадьми, одной строевой, другой обозной и, кроме трехлинейки  времен гражданской и шашки, коеми были вооружены почти все старики, имел новенький немецкий автомат. На мой вопрос  - где взял?  Ответил коротко:
- Отнял.
Через два дня как-то так вышло, что он стал моим ординарцем. Старики  заметили  мимоходом:
- Пущай – ко  он, товарищ лейтенант, при вас лично состоить. Казак он исправный. Бой понимаить. Ежели что, – ня выдасть. А для строя не очинно гожий – карахтерный больно.
Так Полторашапкин стал моим, как тогда говорили, ординарцем, и жизнь моя  фронтовая резко улучшилась. 
Во-первых, никаких забот о коне. Полторашапкин никого к коням не допускал и как мне кажется, будь его воля,  и мне бы на коне ездить не разрешал. Во всяком случае, на мою кавалерийскую посадку он смотрел,  с нескрываемой тоской.
Во-вторых, я всегда был сыт. Уж полсухаря, а всегда он мне в руку сунет. А так –    на пятнадцать минут остановимся – он, обязательно, горячего принесет, хоть кружку кипятку, а добудет.
В третьих, одежду всегда высушит, заштопает. С присловьем: «офицер должон быть исправен!» Слова «командир», как и «красноармеец», «боец» он не признавал, только -  «офицер» и «казак».
Я говорю: 
- Полторошапкин, я, например, еврей, пол взвода у нас узбеки, какие мы казаки?!
- Ежели, - отвечает, - вы ленты на кальсоны понашивали и в кавалерии служите, стал быть, говенные, но казаки! Стремитесь! Старательность являйте. Абизательна!
- Значит, мы теперь с тобою оба – казаки?
- Ты меня с собою не ровняй! Ты, в казаках служишь, и все.  Война кончится и каждый из нас при своем окажется.. Я, как был казак, так и остануся, а ты и узбеки твои – наоборот. 
За глаза он меня  звал «Мой». «Пойду моего кормить. Обратно, нябось, исть хочеть!», «Надоть моему переказать» и, наконец, очень строго: «Никак невозможно. Мой осерчаить. Строгай!»
И жил я при Полторошапкине, как у Христа за пазухой. Однако, вызывает меня командир полка и говорит:
- Лейтенант, почему у тебя дед долговязый все время пьяный!
- Никак нет. Не замечал.
- Обрати внимание и немедля пресеки.
Вызвал Полторошапкина.
- Командир полка говорит ты все время пьяный.
- Не пьяный, а выпивши. Разница. У меня ревматизьма. Лечусь. 
- И как?
- Помогаить.
- Я спрашиваю: доза какая?
- Румочка. Румочка утром и, равномерно, в обед и вечером…
- А где взял?
- Мое.
Ну, я по наивности и успокоился. Через неделю командир.
- Разобрался, почему у тебя ординарец пьет.
- Он, товарищ командир, лечится, пожилой, ревматизм. Так, по рюмочке…Организм ослаблен.
- Ослаблен? Да ты видел эту «рюмочку»? Мы бы с тобой от одной румочки на тот свет отправимся!
Вызываю Полторошапкина.
- Неси «румочку».
С большой неохотой приносит некую емкость: у бутылки шампанского отпилено донышко и, неизвестным науке способом, припаяно к горлышку. Петровский «Кубок орла», одним словом.
- И ты это можешь выпить?
- Когда выпиваю, когда тюрьку накрошу,…  Смотря по погоде. От жары – выпиваю, в холод – тюрьку толку.
Оказывается, на той телеге, на какой приехал Полторошапкин, под сеном укрывалась немецкая бочка со спиртом и он, «для ради обчей исправности организьмы», три раза в день к ней прикладывался. «По румочке».
Разумеется, я наорал на Полторашапкина. Приказал немедленно пьянку прекратить! А спирт уничтожить. Об исполнении доложить!
И Полторашапкин доложил об исполнении. После чего погрузился в непроходимую мрачность, длинно по коровьи вздыхал и глядел на меня с укоризною.
К счастью, приказание он выполнил наполовину. То – есть выпивать перестал, но спирт не уничтожил. «Хучь расстреляйте – рука не поднялася». И слава Богу. Скоро  этот спирт выручил меня.


Автор: Борис Алмазов
Внимание! Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции. Авторские материалы предлагаются читателям без изменений и добавлений и без правки ошибок.







ID материала: 3014 | Категория: Очерки. Истории. Воспоминания | Просмотров: 1565 | Рейтинг: 0.0/0


Всего комментариев: 0


Мы уважаем Ваше мнение, но оставляем за собой право на удаление комментариев.
avatar
Подписка



Поиск
Мы в соц.сетях
www.NewRezume.org © 2017
Главный редактор: Леонид Ходос
leonid@newrezume.org
Яндекс.Метрика Индекс цитирования
Сайт содержит материалы (18+)
Правообладателям | Вход